Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Со стен глядели афиши, тут же – костюмы, бутафорские вещицы. Прощальная фойеграфия Фрейбергса. Казалось, они смеются и кривятся, подобно мимам, что в этот день с полотнищ на фронтоне взирали на прохожих. В фойе было чертовски красиво. В центре – вазы, статуэтки, сосуды – подарки работникам театра. А рядом стол, так густо уставленный фруктами и бутылками, что между ними, как на рубенсовских картинах, совсем не было воздуха. Валюта от гастролей, на которую мы мечтали купить световую аппаратуру, нашла неожиданное применение. Если ничего не остаётся, то остаётся «устроить вечерок». И пока серьёзная Янина Бранце металась в поисках места, куда бы пристроить наши фотографии, стенограммы, программки, грамоты, отчёты, призы, Олег Лоевский мотался по магазинам, организовывая пиршество. Эти заботы казались мне более существенными. Никогда не собирал вырезки, только целиком газеты. Представлялось, что соседство с другими материалами, отблеск времени, обещает рецензиям долголетие. И всё нехитрое хозяйство, о котором пеклась Янина, вырванное из контекста жизни театра, превращалось для меня в бумажки и побрякушки. Готов признать неправоту, но в момент распада хотелось сотворить что-нибудь элементарно простое, противостоящее хаосу. Поэтому вид нарядных артистов, клубника, звон бокалов и музыка в фойе бодрили. Что-то правильное было в этом единении вокруг стола. В том, с каким вкусом измученные люди пили и ели. Хорошо было оттого, что все жуют и живы. Несколько месяцев, а по сути – годы, надвигался конец. Мы жили вопреки приговору, игнорируя его. Казалось, когда это произойдёт, не будет уже ничего. Но вот свершилось, а мы наливаем ещё по одной! Фойе сияет, из буфета несут кофе в милых выщербленных чашках, летят пробки под потолок, Гудзук шутит… И, чёрт возьми, хочется репетировать, передать остроту чувств, сопутствующих концу, рассказать, как сладостен короткий и наивный вызов ему. В «Завтра была война» зал замирал, когда задиристо выкрикивалось: «Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья, бессмертья, может быть, залог. И счастлив тот, кто средь волненья их испытать и ведать мог». Я бродил среди артистов, желая сказать им что-то важное, но останавливался – зачем? Ведь они не ждут этого сейчас. Уходил и возвращался. Когда-то испытал подобное, угодив в аварию. Едва стих скрежет металла и машины застыли в объятиях друг друга, мой попутчик по такси пустился наутёк. Шофёр осмотрел вдребезги разбитую машину, закричал – я виноват! – и… бросился выключать счётчик. Я ощупал себя и, убедившись в целости, решил незамедлительно сообщить об этом в театр. У телефона остановился – зачем же звонить, ведь никто не предполагает, что меня нет? Ушёл и вновь вернулся к автомату – нет, надо позвонить. Долго так кружил. Когда тебя могло не быть, а ты есть, – хочется, чтобы об этом знали. Возможно, чтобы самому увериться. Артисты тоже целеустремлённо направлялись в мою сторону, но, подходя, тушевались, и мы обменивались необязательными репликами. Алда Крастыня и Ивар Браковский пытались сказать нечто на тему «ученики-учитель», но потом Ивар махнул рукой – сами понимаете – и предложил зайти в буфет. Там были сдвинуты столы, за стойкой кто-то из актёров, все лихорадочно угощали друг друга, словно так можно было что-то восполнить. |