Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Его руки и ноги незамедлительно откликаются на малейшие импульсы извне. По жестам и движениям читается всё, о чём он мыслит на сцене. В чеховских постановках тонкость психологического рисунка сочеталась у него с почти танцевальной экспрессией. Возвращение Лопахина с торгов и прощание Вершинина с Машей в конце концов вылились в безудержный купеческий пляс с ключами и чеканный маршевый шаг уходящего с бригадой подполковника. ![]() Репетиция спектакля «Живой труп». (1980) Но в «Живом трупе» этот дар надо было использовать по-другому. Толстой отказал своему герою во внешне динамичных проявлениях. Даже у цыган танцевальная «выходка» отдана не ему. Протасов на диване. «Федя! Спишь?» В ответ: «Не разговаривайте…» Цыганские песни вызывают гениальные по детскости мысли. Протасов наедине с совестью. Когда фальшивит – с испугом ловит себя на этом, с судорожной поспешностью пытается не уйти от правды. Оттого так взаимоисключающе звучат его самооценки, характеристики жены и Каренина. Его диалог с самим собой – мука, но ведь не для того он отказался от прошлого, чтобы прийти к новой фальши, подобрать для самоуспокоения какую-нибудь клишированную систему – «жертва общества», «сверхчеловек», «аристократ духа»… Хотелось сфокусировать внимание на этом диалоге. Так возник рисунок роли, в котором внутреннее и внешнее действие как бы расходятся. Интенсивность мысли и скупость пластики. Чтобы подчеркнуть это, надо было создать вихрь вокруг сосредоточенного на себе Феди. Протасов застыл за трактирным столом, а вокруг дерутся, целуются, кого-то выбрасывают за дверь… Или: прижался к стенке в коридоре суда, среди суеты, сутолоки, снующих адвокатов, гомона праздношатающейся публики. Микивер – мастер, он извлёк максимум возможного из тех невозможных для другого актёра условий, что были ему предложены. В том, как Протасов, стыдясь слуги, исподтишка пьёт водку, в той отрешённой сосредоточенности, с какой он составляет прощальное письмо или держит бокал шампанского и, сторонясь любопытствующих, бочком пробирается по коридору суда, – многое раскрыто из того, что сокрыто между строк толстовского текста. В кабинете следователя ноги отказываются ему служить. В этой сцене – кульминация того расхождения между словом и движением, какое было задумано. Парализованность ног как бы высвобождает, переводит нервную энергию в лихорадочную работу воспалённого мозга. Душевный озноб теперь сотрясает весь его организм. Он обретает ту последнюю и единственную свободу, когда собирают остатки сил и безоглядно бросают правду в физиономию государственного фарисея. Мёртвые ноги и живая, сбивчивая, горячая речь… При всей запутанности положения, в котором оказался Протасов, писатель подводит его к арифметической ясности: было «три выбора – только три». Первый – конформизм. «Служить, наживать деньги, увеличивать ту пакость, в которой живёшь». Отвергнут с брезгливостью. Второй – революционный. «Разрушать эту пакость; для этого надо быть героем, а я не герой». Был выбран третий путь – путь бегства. «Забыться – пить, гулять, петь. Это самое я и делал. И вот допелся». И, однако, подобраться к сути роли Протасова непросто. Подсказала решение не слишком заметная и будто уступающая в содержательности предыдущим фраза: «И вот допелся». Приводя в учебниках протасовские слова, цитату обычно обрывают перед этой фразой. А в ней-то весь смысл. |
![Иллюстрация к книге — Замри. Роман с театром [book-illustration-44.webp] Иллюстрация к книге — Замри. Роман с театром [book-illustration-44.webp]](img/book_covers/141/141081/book-illustration-44.webp)