Книга Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы, страница 147 – Михаил Ямпольский

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»

📃 Cтраница 147

Вопрос о пределе и бесконечном ставился Платоном в «Филебе», как утверждают исследователи, под прямым влиянием пифагорейца Филолая из Кротоны[703]:

…древние, бывшие лучше нас и обитавшие ближе к богам, передали нам сказание, гласившее, что все, о чем говорится как о вечно сущем, состоит из единства и множества и заключает в себе сросшиеся воедино предел и беспредельность[704].

Это единство открывает путь к постижению недостижимых сущностей, данных нам исключительно в категориях «эксцесса» и «нехватки», то есть в терминах «беспредельного». В «Филебе» Сократ объясняет Протарху:

Наша речь всегда обнаруживает, следовательно, что более теплое и более холодное не содержат конца; а если они лишены конца, то, несомненно, они беспредельны[705].

Эти относительные термины (больше – меньше), как указывает Платон, «уничтожают количество», которое бы сразу ввело их в систему мер и отвело им определенное место, а так

они непрестанно движутся вперед и не остаются на месте, определенное же количество пребывает в покое и не движется дальше. На этом основании и более теплое и его противоположность должны быть беспредельными[706].

При этом обозначение их как «беспредельное» – апейрон – сводит их, по мнению Платона, к некоему единому роду. По отношению к этим терминам эксцесса и нехватки чистые и внятные противоположности оказываются вписанными в предел и через предел обозначаемыми. Но «более теплое» и «более холодное» отличаются от просто «теплого» и «холодного», то есть простых противоположностей. Они выражают полюса качеств и потому определяются через предел, после которого то или иное качество переходит во что-то иное:

Сократ. <…> если ты припоминаешь, мы сказали, что, сводя вместе все расчленяемое и рассекаемое, мы должны по возможности обозначать его как некую единую природу.

Протарх. Припоминаю.

Сократ. А то, что не допускает этого, но принимает противоположные свойства, т. е. прежде всего равное и равенство, а вслед за равным – двойное и все, что служит числом для числа или мерой для меры, – все это мы относим к пределу; кажется, поступая так, мы поступаем правильно. Как ты думаешь?

Протарх. Вполне правильно[707].

Далее Сократ высказывает неожиданное убеждение в том, что и эти полярности, связанные с пределом, тоже могут быть объединены в один род, подобно тому, как это происходит по отношению к апейрону:

Сократ. Я говорю о разновидностях: «равное», «двойное» и прочих, которые устраняют различие противоположностей и, вложив в них согласие и соразмерность, порождают число.

Протарх. Понимаю. Ты, вероятно, имеешь в виду, что при смешении этих [разновидностей] получаются некие новые роды.

Сократ. Мне кажется, я здесь прав.

Протарх. Продолжай.

Сократ. Разве в болезнях правильное общение этих [разновидностей] не порождает природу здоровья?

Протарх. Несомненно, порождает.

Сократ. А в высоком и низком тонах, в ускорениях и замедлениях, которые беспредельны, разве не происходит то же самое: одновременно порождается предел и создается наисовершеннейшая музыка?[708]

Анатолий Ахутин возводит эту проблематику к пифагорейскому пониманию отношения единицы и двойки:

…проблему – апорию – начала на языке пифагорейцев можно было сформулировать так: единица в качестве начала всех чисел и соответственно устроения сущего каким-то образом должна содержать в себе «тождественность» (αύτότης) и «инаковость» (έτερότης). В таком случае единица должна пониматься как неделимое единство двоякого, только тогда она может быть началом не только устроения сущего, но даже просто числа. <…> Подчеркну: дело тут не в тождестве противоположностей, а в совершенно строгом вопросе: как одно, единица, предел пределов, может быть началом, если тут же не содержится иное. Предположив же наряду с единицей двоицу (наряду с пределом – беспредельное) в качестве второго начала, мы должны будем спросить о третьем начале (как это и происходит в «Филебе»): о «причине» соединения единицы (начала определенности) и двоицы (начала неопределенного «больше-меньше»). Но этот вопрос возвращает нас к первой трудности: возможность среднего (а это и есть возможность мер и форм мира сущего) требует допустить присутствие двойки (иного) в единице (тождественном). <…> Поскольку двойственная единица невозможна, единицу и двойственность следует мыслить раздельно, но не в качестве двух начал мира, а в качестве, скажем, двух оборотов одного и того же: единица, которая ничего не начинает, и двойственность, которая не имеет основания в себе. Истина единого бытия, устраненная из мира, и двойственный (неопределенно множественный) мир, лишенный истинности[709].

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь