Онлайн книга «Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения»
|
Повсеместное распространение пиратских изданий подтверждали не только сторонники эдикта, но и парижские издатели. «Любая минимально успешная книга немедленно становится предметом пиратства», – жаловались они в одном из многочисленных обращений к королевскому совету. По словам сочувствовавшего им памфлетиста, «такова судьба, ожидающая любую хорошую книгу». Другой утверждал, что книжные пираты – «истинные разбойники, наводнившие Францию контрафактными изданиями». Но, используя те же количественные оценки, что и их провинциальные собратья, парижане приходили к прямо противоположному выводу. По их мнению, легализация торговли контрафактом (пусть временная и ограниченная уже имеющимися запасами) была ошибкой; этот промысел необходимо уничтожить на корню. В противном случае такая мера пойдет на пользу провинциальным торговцам, но в перспективе обернется всеобщей экономической катастрофой[154]. К этому ставшему традиционным доводу парижане, защищая свои интересы, прибегали на протяжении многих лет. Так, в 1759 году, почти за два десятилетия до эдиктов 1777 года, они составили меморандум, где жаловались: «Нет ни единой нашей книги, которая, в случае малейшего успеха, не подверглась бы пиратскому воспроизведению»[155]. А в 1763 году Пьер Ги (глава издательского дома Дюшень, организовавший пиратское издание Руссо в Амстердаме) подал в Дирекцию записку, в которой сетовал на то, что заграничные пираты превратили книжное дело в «самый жестокий разбой и их вседозволенность не знает границ». Каждый год они совершают набеги на французский рынок, похищая сотни тысяч книг[156]. Четыре года спустя Ги оказался в Бастилии за сотрудничество с теми самыми пиратами, которых он ранее обличал. В другой записке, вероятно сочиненной для того, чтобы задобрить полицию и выйти на свободу, он описывал механику незаконной торговли с точки зрения ее участника. По его словам, книжная коммерция есть «сплошное пиратство […]. Эти люди выпускают книги ярдами, как каменщики возводят здания»[157]. Эта мысль проходит красной нитью через многочисленные записки, петиции и конфиденциальные рапорты. Хотя парижские и провинциальные книготорговцы выступали за прямо противоположные решения проблемы пиратства, ее причины споров не вызывали. Полувековой расцвет книгоиздания на «Урожайной дуге» привел к тому, что Франция была завалена дешевыми книгами, что не могло не оказывать влияния на издательское дело в целом. Один лионский торговец писал об этом как о чем-то само собой разумеющемся: «Торговля пиратскими изданиями стала для нас необходимостью»[158]. Французские власти не могли остановить этот книжный поток, но, безусловно, пытались ему противостоять, о чем свидетельствуют как эдикты от 30 августа 1777 года, так и более поздние меры, порой вполне успешные. Патрулирование границ, досмотр поставляемых грузов и рейды по книжным лавкам – все эти шаги сказывались на книжной индустрии «Урожайной дуги». К счастью, сохранилось достаточно документов, чтобы можно было оценить их эффективность в последние годы Старого порядка. Точкой отсчета этой истории служит шестой эдикт 1777 года, требовавший проштамповки всех пиратских изданий в синдикальных палатах. Корреспонденция Типографического общества Невшателя свидетельствует о том, что по всей Франции книготорговцы ринулись сдавать контрафакт на штамповку: исполняя требование эдикта, они тем самым легализовали значительную часть своего ассортимента. Некоторые срочно заказывали новые поставки из Невшателя, чтобы до истечения срока амнистии успеть увеличить запас пиратской продукции. Несмотря на громоздкость процедуры и спешку, штамповка, безусловно, была выгодна провинциальной книготорговле. А налагаемый эдиктом запрет на дальнейшие поставки контрафактной продукции оказался столь же малодейственным, как все предшествующие попытки победить пиратство[159], тем более что новый кодекс не дал провинциальным книготорговцем ничего, что могло побудить их отказаться от столь прибыльного занятия. В итоге все вернулось на круги своя: заграничные издатели производили дешевый контрафакт, а провинциальные книготорговцы его заказывали. |