Онлайн книга «Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца»
|
24 ноября С утра сел работать над вчерашней темой – заключительной для балета, когда отец обнимает сына. Работал, сохраняя тот же образ мышления, что и вчера ночью. Тема вышла совершенно изумительная – и я после этого чувствовал себя именинником целый день. В половине первого пошёл в издательство, встретил там Стравинского и Пайчадзе и пошёл с ними завтракать. Стравинский был приятен и первый раз в жизни заплатил за всех. Затем отправившись на оркестровую репетицию «Поцелуя феи». Стравинский дирижировал, я сидел с Судейкиной и разговаривал с ней об автомобилях. Появилась Ида и уселась в первом ряду. Когда же в антракте она стала оглядываться на нас, то и я, и Судейкина улизнули в кулуар, избегая встречи с нею. На репетиции было довольно много народу, в том числе Ансермэ, который до сих пор ничего не сыграл моего в концертах Orchestre de Paris, а тут вдруг подлетел с шармантной улыбкой и стал расспрашивать про Третью симфонию. Пришёл Сувчинский, исчезнувший со времени отъезда Асафьева. Сегодня вышел первый номер еженедельной газеты «Евразия», над выпуском которого Сувчинский работал как каторжник – оттого и не было его видно. — Ну, теперь полегчает? – спросил я его. — Куда там, – ответил Сувчинский, – теперь надо выпускать второй номер… В музыкальном отношении в Сувчинском за это время произошли какие-то решительные сдвиги, в которых не последнюю роль сыграл, по-видимому, Асафьев. То есть Асафьев подточил – и что-то рухнуло. Дело касалось Стравинского, которого Сувчинский принялся свирепо поносить. Назвал его зубром, политическим и религиозным, возмущался «Поцелуем феи» и говорил: — Я скажу, может быть, ужасную вещь, но этот балет попросту плохо инструментован – есть целые куски, которые не вышли. А музыка – сушь и скука. У людей бывают различные мании: мания преследования, страх перехода через улицу; так у Стравинского страх белого листа: когда он садится писать, у него ужас перед незаполненным листом – а вдруг сегодня его не заполнит? Поэтому прежде всего он спешит нанести на него какие-то готовые формулы, а затем уже начинает вышивать по ним. «Поцелуй феи» действительно был скучным и бледным. В одном месте мелькнула и несколько раз повторилась фраза из Второго концерта Рахманинова. Не решаясь поверить, что Стравинский полез в карман к Рахманинову, я решил, что Рахманинов украл фразу у Чайковского, а Стравинский, сочиняя балет на темы Чайковского, законно почерпнул её из первоисточника. Но Сувчинский сказал, что он уже спрашивал (невинно) у Стравинского, оригинальный ли это кусок или взятый у Чайковского, на что Стравинский ответил: «Нет, это мой собственный». Ай-ай! Стравинский – золотой идол с глиняными ногами. И ноги эти треснули. Эта трещина уже носится в воздухе, но никто её не чувствует. Сувчинский – первая крыса, побежавшая с корабля. Когда божок упадёт, всем всё станет ясно, но сейчас, если заговорить о глиняных ногах, то с жалостью похлопают по плечу. Дай боже быть свидетелем сочувствующим и благородным и не опалить себя ни одной вспышкой торжества. Вернувшись домой, с наслаждением играл тему, которую, идя домой, не мог вспомнить полностью. Тем приятней было вновь с нею встретиться! 25 ноября Был в CS Church. Хотя во время службы пришло несколько хороших мыслей о музыке и творчестве в связи с CS, вернувшись домой, дулся на Пташку за её вчерашние капризы. Работал довольно много, но не очень клеилось. Вечером приехал из Лондона Дукельский, который хвастался своими мелодиями из «Барышни-крестьянки», которую он сочиняет. Но мне они не очень понравились. Так как он не успел пообедать, а у нас ничего не было, то пошли с ним поесть в русский ресторан, где цыганское пение, подвыпившие генералы в отставке, подтягивающие цыганским романсам и вспоминающие былое, в общем, атмосфера страшно чуждая и отчасти оттого занятная для наблюдения, если бы наш столик не был так близок к пению. Занятность усугублялась тем, что через четыре недели я представлял себя в Москве. |