Онлайн книга «Следующая станция – Малаховка»
|
Геня Моисеевна гордо оглядывала пеструю малаховскую толпу. При той товарной убогости и бедности каждая третья женщина в Малаховке и окрестностях побывала в ловких и умелых Гениных руках. Даже стоя на рынке в очереди за творогом или к бочке с молоком, Геня спиной могла определить, навалилась на нее ее счастливая клиентка или тычется неудачница в казенном белье. Те, кому повезло, разворачивали плечи, высоко поднимали подбородок и трехпалубной яхтой проплывали мимо кустов сирени и покосившихся заборов, делая вид, что не замечают восторженных и голодных взглядов встречных мужчин – от прыщавых юнцов до седых, почтенных отцов семейства. Вся Генина паства – что недокормленная в войну и после, что располневшая от макаронно-картофельной диеты – была ее стараниями рельефна, статна и одинаково головокружительна что в фас, что в профиль. И никакая бедность, пустые прилавки, холодящий ужас белья местного промышленного производства и железный занавес не смогли уничтожить привлекательность этих женщин и их ожидание счастья. * * * Гени Моисеевны давно нет. На малаховском еврейском кладбище, на сухом солнечном пригорке, стоит камень, формой подозрительно напоминающий огромную, обращенную к солнцу дамскую грудь, и на нем тускло сияют вызолоченные под именем Геня Моисеевна Шахнель слова: «Ты умела творить красоту». Кстати, в этой надписи в фамилии вместо буквы «х» тоже выбит цветочек, поэтому те, кто не в курсе, иногда думают, что Коко Шанель похоронена в Малаховке. Говорят, памятник Гене Моисеевне поставил директор рынка Бадирян в благодарность за свое семейное счастье. И, хотя Геня была абсолютно одинокой, могила ее ухоженна, и там всегда стоят свежие цветы. Все-таки в Малаховке многие имели вкус и знали толк в женских достоинствах. Рядом с домом, где я живу, три бельевых бутика. Чего там только нет, такое белье когда-то даже не снилось, кружева пеной вырываются из дверей на улицу! Прямо грех сверху что-то надевать! У сегодняшних девиц и дам нет проблемы оснастить свое тело. Но что-то нарушилось в природе. Девочки, девушки и дамы норовят что-то в себе переделать, добавить или урезать, реновации подвергаются носы, уши, губы, скулы и, конечно, грудь. Тысячи изобретателей корпят над конструкциями, которые зрительно поднимают то, что не поднимается, увеличивают то, чего нет вообще, прячут то, что утаить невозможно, разворачивают части тела в любом направлении, но счастья не прибавляется. Все невозможно элегантно, головокружительно шикарно, безупречно и совершенно, но в глазах гаснет надежда и пульсирует обреченность. * * * Геня Моисеевна, где ты? Дай уже барышням счастье! Налей-ка рюмку, Роза, я с мороза! Ведь за столом сегодня ты да я… На старый Новый год у нас в Малаховке всегда собирались дружественные соседи. На обычный Новый год – душевно близкие, а на Старый – территориально близкие. Это не значит, что они были совсем чужие, но главным их объединяющим фактором было соседство друг с другом и с нами. Бабушка, тетка и мама в шесть рук пекли, жарили, заливали и мариновали, папа с соседом Аркашей мостили столы сквозняком через две комнаты, а потом, словно на радость охотникам за беглыми неграми, по пороше из разных концов нашей улицы тянулись все виды следов, от мягких лунок, оставленных валенками, до словно проклюнутых воронами дырок от каблуков-гвоздиков. Эти ручейки следов сливались в единый поток у нашей калитки и широкой рекой втекали на наше крыльцо. |