Книга Введение в социологию музыки, страница 88 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 88

То, что в странах по эту сторону железного занавеса после падения фашизма фольклорные течения в музыке поутихли, свидетельствует об их собственной неистинности, лживости духовных притязаний самобытных образований в обществе, техническая рациональность которого обрекает проявления таких образований на фиктивность даже там, где они еще влачат свое жалкое существование.

Самым значительным и роковым типом музыкального национализма в XIX веке был национализм немецкий. Рихард Вагнер имел власть над другими странами, которая слишком гармонировала с успехами страны, new comer[300] на мировом рынке, чтобы можно было поверить в чистое совпадение; он уже был экспортным товаром, как и Гитлер. Хотя Германия до начала эры Бисмарка отставала в экономическом плане от Запада, в ней едва ли было больше живой народной музыки. Немецкий музыкальный романтизм, должно быть, наколдовал что-то в ее духе, вероятно, уже в «Вольном стрелке»; у Брамса обнаруживаются темы удивительной красоты, такие как вторая тема во вступительном аллегро из Симфонии D-dur, которые звучат так, как рефлексирующее сознание представляет себе народные песни, никогда в таком виде не существовавшие. В целом немецкому романтизму, вплоть до борхардтовского перевода Данте, было свойственно создавать эстетические суррогаты национального, так как в немецкой истории формирование нации, а с ней и эмансипация буржуазии, потерпело фиаско. Брамс писал пьесы для фортепиано, цитирующие ненаписанные баллады из далекого прошлого и при этом композиционно настолько аутентичные, что их содержание едва ли можно уличить в анахронизме. Вагнер – в своем, пожалуй, самом значительном в общественном плане произведении, в «Нюрнбергских мейстерзингерах», даже больше, чем в нордическом «Кольце нибелунга», – раздувает эту интенцию до фантасмагории древненемецкого. Она была призвана убедить мир в превосходстве немецкого народа, которое было провозглашено от имени Вагнера французом Гобино и англичанином Хьюстоном Стюартом Чемберленом. Именно то, что в Германии уже не было живой традиции народной музыки, что ее образ полностью мог быть смоделирован ради агитационного эффекта, ответственно как за всё откровенно плохое в «Мейстерзингерах»[301], так и за их непередаваемое звучание. Это произведение, кичащееся своей подлинностью и здоровьем, несказанно богатое и выразительное, воплощенная виртуозность, вместе с тем источает болотные миазмы. Национальное пускает корни в воздухе, в пустоте, становится заколдованным садом того, в ком Ницше увидел Клингзора из Клингзоров[302], так как оно не является тем, чем себя провозглашает. Оно риторически усиливает себя, чтобы скрыть ложность своего послания, и это усиливает его воздействие. «Мейстерзингеры» одурманили целую нацию, своей ввергающей в блаженство иллюзорностью предвосхитив эстетически – в общественных условиях либерализма – то, что впоследствии сделали с человечеством политически превознесенные силы. Ключевой принцип симфонизма, та сила интеграции, которая в венской классике имела в виду человечество, становится моделью интегрирующего государства, навязчивым соблазном самовозвышения. На сегодняшний день больше всех для социального познания музыки сделал Ницше – он смог точно выразить эти импликации Вагнера. Социология музыки, которая запрещала бы себе подобное как чистую спекулятивность, тем самым не дотягивала бы и до своего предмета, и до уровня прозрений Ницше.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь