Книга Введение в социологию музыки, страница 50 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 50

Не веря фикциям гармонического целого, он уподоблялся состоянию раздираемого антагонизмами общества, организованного посредством principium individuationis[160], и одновременно поднимался над этим своим уподоблением тем, чтό говорил обществу. Следуя исключительно закону своей формы, он оттачивал критику рыночного производства музыки и того общества, которому оно служило. Это противоречие также воплотилось в наглядном imago – имаго малого зала. Раньше малые залы имелись во дворцах; теперь, удовлетворяя буржуазную потребность, они проектировались внутри больших концертных зданий, предназначенных для симфонических произведений, – пространства, которые по своей акустике и атмосфере интимности в какой-то мере еще соответствовали камерной музыке, но уже делали ее публичной и приспосабливали к условиям рынка. Малый зал – я сам познакомился со всеми традиционными произведениями для квартета, прежде всего Бетховена, благодаря Розе[161] в акустически идеальном Франкфуртском концертном зале[162] – был местом примирения музыки с обществом. Неудивительно, если после разрушительных бомбардировок времен Второй мировой войны такие камерные залы не стали бы восстанавливать или восстановили бы в ничтожно малом объеме. Камерно-музыкальное примирение искусства с обществом длилось недолго – общественный договор был расторгнут. Малые залы в буржуазном мире, по сути, уже невозможны. Если их сооружают во имя искусства, а не из реальных потребностей функционирования замка, как при феодализме, их осеняет парадокс. К буржуазной идее зала, которая неотделима от ассоциаций с большим политическим собранием или, по крайней мере, с парламентом, всегда уже домысливается монументальность. Камерная музыка плохо уживается со взлетом капитализма. Тенденция камерной музыки, некогда создавшая эфемерное согласие всех причастных к музыке, ранее других музыкальных типов отреклась от установки на восприятие публикой. Развитие новой музыки начинается именно с этого. Важнейшие новации Шёнберга были бы невозможны, если бы он не отвернулся от помпезности симфонической поэмы своего времени и не избрал себе в качестве образца требовательный брамсовский квартет.

Музыкальная форма, рассчитанная на большой зал, – это симфония. Нельзя недооценивать тот известный всем факт, что ее архитектонические схемы согласуются со схемами камерной музыки и использовались впоследствии как в брамсовском, так и в брукнеровском[163] направлении, когда концепция симфонической поэмы от них отмежевалась. Последняя взбунтовалась гораздо раньше, хотя и менее радикально, чем жанры камерной музыки и композиции для фортепиано, где продуктивная критика охватит всю ткань канонизированных форм вплоть до мельчайших элементов. В период, предшествовавший венской классике, у мангеймцев[164], граница между симфонией и камерной музыкой проводилась не строго. Она оставалась подвижной и в дальнейшем; в тяготении первой части Четвертой симфонии Брамса к камерной музыке приходится так же мало сомневаться, как и в симфонических чертах его сонат для фортепиано (которые отметил в известной рецензии уже Шуман) или даже первой части бетховенского Квартета № 11 f-moll op. 95. Соната как тип особенно хорошо подходила для выражения субъективно опосредованной динамической тотальности. Идея тотальности – тотальности самой музыки, а не ее отношения к слушателям, – поскольку основывалась она на общественном фундаменте, утверждала примат над более явным, но второстепенным по сути различием между публичной и приватной сферой. Само по себе оно не могло претендовать на полную субстанциальность, поскольку музыкальная публика была не агорой, не подлинной общностью в смысле прямой демократии, но объединением индивидов, которые на торжественных симфонических мероприятиях чисто субъективно желали избавиться от чувства своей отделенности, не подрывая при этом основ этой изоляции. В содержании симфонической и камерной музыки было нечто глубоко общее: диалектика части и целого, становящийся синтез противоречащих друг другу интересов. Порою выбор одной или другой формы казался почти произвольным. Структурное сходство симфонической и камерной музыки объяснялось, безусловно, и тем, что отточенная в ходе долгой предыстории сонатная и родственные ей формы создавали надежное пространство общеизвестного и в то же время давали простор для спонтанного музыкального порыва. Они были под рукой, отобраны и мастерски отшлифованы. Тем не менее недостаточно было только силы тяжести существующих форм, этого важного момента социологии искусства и музыки, чтобы структурно привязать к общим формальным требованиям два столь различных по осваиваемому ими пространству, в буквальном и переносном смысле, типа, как симфоническая и камерная музыка. Если Пауль Беккер[165] говорил о формирующей сообщество силе – в чем, кстати, всегда было нечто идеологическое, поскольку человечество, формировавшееся симфонией, даже Девятой, оставалось эстетическим и никогда не достигало реального общественного существования, – то микрокосм камерной музыки также стремился к интеграции, но отказывался при этом от приукрашивающего и показного фасада экспансивного звучания. И тем не менее Беккер был прав, отказавшись от формалистского определения симфонии как сонаты для оркестра.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь