Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
VI. Камерная музыка Чтобы выявить социологический аспект камерной музыки, я буду исходить не из жанра, чьи границы размыты, и не из слушателей, а из исполнителей. Под камерной музыкой я при этом понимаю, по сути, те произведения эпохи сонатной формы, от Гайдна до Шёнберга и Веберна, которые характеризуются принципом прерывистой разработки тематического материала. Этот тип музыки по своему внутреннему устройству и текстуре конституируется распределением материала между несколькими музицирующими. Его смысл, по крайней мере главным образом, настолько же обращен к исполнителям, насколько и к аудитории, о которой композитор, кажется, порой едва ли задумывается. Этим камерная музыка, к которой можно отнести и бóльшую часть песенной продукции XIX века, отличается как от определяемой церковью сферы влияния духовной музыки (с такими же небольшими коллективами), так и от расплывчато-широкой публики виртуозов и оркестров. Стоит задаться вопросом, что это означает в общественном плане. Разумеется, тут требуется определенная компетентность. Ориентируясь на музыкантов, само содержание камерной музыки предполагает, что каждый будет исполнять собственную партию, осознавая целое и выстраивая исполнение своей партии согласно ее функции в этом целом. Когда уже в позднюю эпоху камерной музыки квартет Колиша[155] использовал на репетициях только партитуры, а не партии отдельных инструментов и играл наизусть даже самые сложные современные произведения, в этом полностью реализовалась интенция камерной музыки, изначально заложенная в особых отношениях нотного текста и музыканта. Тот, кто верно исполняет камерную музыку, раскрывает произведение как нечто вновь и вновь становящееся и одновременно составляет его же идеальную публику, которая причастна его самым сокровенным движениям. Поэтому аутентичная камерная музыка стремится свести саму музыку и публику в одной, пусть и узкой, социальной среде. С тех пор как буржуазная музыка обрела полную автономию, они отдалились друг от друга. Камерная музыка была прибежищем для равновесия – между искусством и его рецепцией, – которого иначе общество было бы лишено. Она достигает его, отказываясь от того момента демократичности, который столь же присущ идее буржуазной демократии, сколь имущественные различия и образовательные привилегии этой демократичности противоречат. Возможность такой гомогенной пространственной модели обеспечивается состоянием относительной безопасности отдельных экономически независимых буржуа: предпринимателей и в особенности состоятельных представителей так называемых свободных профессий. Очевидно, существует связь между расцветом камерной музыки и эрой зрелого либерализма. Камерная музыка характерна для эпохи, в которой приватная сфера, понятая как досуг, резко отделилась от публично-профессиональной. Но обе еще не расходятся непримиримо, а досуг не изымается, превращаясь в пародию на свободу, как в случае с современным понятием свободного времени. Великая камерная музыка могла возникнуть, ее могли играть и понимать, пока приватной сфере была присуща, пусть хрупкая, субстанциальность. Практику исполнения камерной музыки не раз и не без основания сравнивали с состязанием или беседой. Это свойство обеспечивают партитуры: мотивно-тематическая разработка, затихание голосов, их попеременное звучание, – вся динамика в структуре камерной музыки содержит в себе нечто агональное. Процесс, который развертывает любое такое сочинение, ведет к разрешению противоречий – сначала открыто и, у Гайдна и Моцарта, не без иронии, а затем скрыто, под маской строгой техники. Музыканты настолько очевидно вступают в своего рода конкуренцию, что нельзя отделаться от мысли о механизме конкуренции в буржуазном обществе; сам жест музыкального исполнения схож с откровенно социальным. И одновременно не схож. Ибо кантовское определение искусства как целесообразности без цели, сформулированное в начале движения буржуазии за признание своих прав, нигде так точно не соответствует предмету, как в камерной музыке. Хотя уже в первых пробах жанра, далеких пока от его вершин, царит оживленная деятельность, как если бы четыре инструмента струнного квартета выполняли общественно полезный труд, то, что они делают, – всё же лишь бессильное и невинное подражание ему, производственный процесс без конечного продукта: в камерной музыке им является сам производственный процесс. Причина в том, что играющие, в прямом и переносном смысле, всего лишь играют. В действительности производственный процесс опредмечивается в форме, которую они лишь повторяют, то есть в произведении; деятельность стала чистым деланием, отказавшимся от самосохранения. То, что кажется основной функцией играющих, заранее осуществлено предметом и как бы лишь возмещается музыкантом. Общественное целеполагание сублимируется в лишенное цели эстетическое в-себе. Поэтому даже великая камерная музыка отдает дань примату вещи; она рождается вместе с устранением цифрованного баса, а равно и скудных остатков иррациональной спонтанности играющих, импровизации. Искусство и игра компенсируют друг друга: камерная музыка – это мгновение, кажется почти чудом, что ее эпоха длилась так долго. Но это одухотворение социального по сути процесса формирует его собственное проявление – состязание. То есть состязательность камерной музыки, будучи негативной, критикует реальную состязательность. Первый шаг к мастерству в исполнении камерной музыки состоит в том, чтобы научиться не выступать, а отступать. Целое конституируется не за счет хвастливого самоутверждения отдельных партий – это привело бы к варварскому хаосу, – но за счет сдерживающей саморефлексии. Если великое буржуазное искусство выходит за рамки собственного общества, воскрешая в памяти феодальные элементы, павшие жертвой прогресса, и придавая им новую функцию, камерная музыка, корректируя зарвавшегося буржуа, стоящего на своем, пестует любезность. Социальная добродетель вежливости, вплоть до жеста умолкания у Веберна, содействовала тому одухотворению музыки, ареной которого была – быть может, одна только – камерная музыка. Великие исполнители камерной музыки, посвященные в тайну жанра, настолько склонны прислушиваться к чужой партии, что свою собственную только намечают. |