Онлайн книга «Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи»
Понятие belles infidèles прижилось не сразу и долгое время употреблялось со ссылкой на д’Абланкура или Менажа. Самостоятельно оно стало использоваться в негативном значении как характеристика слишком вольного перевода только в конце XIX в. В XVII–XVIII вв. вместо него употреблялись такие словосочетания, как traduction libre («вольный перевод»), traduction littérale («дословный перевод»), а также traduction servile (букв.: «рабский», т. е. слепо следующий за оригиналом)[259]. Выбор того или иного типа перевода зависел от оригинала: если литературные произведения и риторические трактаты допускали значительную вольность, то священные тексты требовали полного подчинения слову и синтаксису оригинала[260]. Хотя взгляды д’Абланкура[261] сильно повлияли на подход к переводу во Франции, вольный перевод одобряли не все переводчики. Не было в то время и единства во мнении относительно перевода поэзии. В XVIII в. спор о том, переводить стихи стихами или прозой, разгорается между французскими переводчиками, литераторами и критиками с новой силой[262]. Одной из важных фигур, закрепивших за прозой особый статус и ставшей ориентиром для многих переводчиков, является мадам Дасье (Anne Dacier). В 1712 г. вышел ее перевод «Илиады», а в 1716 г. – «Одиссеи» Гомера. Переведенные прозой произведения снискали одобрение многих современников, отмечавших поэтичность переводов. Оба текста предваряются предисловиями, в которых мадам Дасье рассуждает об особенностях французского языка, сравнивает его с древнегреческим и говорит о лучшем способе переводить Гомера. Эти предисловия открывают последний этап в «споре о древних и новых» (начиная при этом «спор о Гомере», la Querelle d’Homère) и выводят переводческий дискурс на новый уровень: внимание теперь преимущественно сосредоточено на проблемах фонетического и грамматического несоответствия между языками[263]. Мадам Дасье в предисловии к «Илиаде» выделяет пять основных трудностей, с которыми она столкнулась, работая над переводом поэмы. Первые четыре касаются культурных, нравственных и идеологических различий между эпохой Гомера и XVIII в. Эти проблемы мадам Дасье решает в основном с помощью объемных и подробных комментариев (иногда на одной странице приводится две-три строчки из поэмы, а остальное место занимают сноски). Особое место мадам Дасье отводит главной и «самой страшной для нее трудности» (qui m’a le plus effrayée[264]) – «величию, благородству и гармонии слога» (vi) Гомера, превосходящим возможности переводчицы и французского языка. Сюда же она относит структурные, лексические и фонетические различия между греческим и французским языками. Именно из‑за них, как она считает, стихотворный перевод невозможен. Но «существуют красоты, сильно превосходящие изобразительные возможности речи» (xliii): величие идей, размах истории, живописное описание мира и разнообразие персонажей. Их передать легче, и именно с этими сильными сторонами поэмы мадам Дасье хочет ознакомить читателя, не знающего греческий и только начавшего знакомство с Гомером (xliv), ведь «переводчик может сказать в прозе все, что сказал Гомер, чего никто не сможет сделать в стихах, особенно на нашем языке, в котором неизбежно нужно изменять, убавлять и добавлять» (xlvii). Поэтому переводчица приходит к выводу, что лучше перевести Гомера более простым, хотя и менее поэтичным слогом, чем приписывать не принадлежащие ему слова и мысли ради сохранения стихотворной формы. |