Онлайн книга «Диагноз измена. Кардиолог для предателя»
|
— Восемь месяцев, — быстро говорит Артём. — Не год. Он понимает, что сказал. Мирослава медленно опускает стакан на стойку. Жанна усмехается. — Спасибо, — говорю я. — За что? — растерянно спрашивает Артём. — За уточнение. Разворачиваюсь и иду к шестой палате. Он догоняет меня возле дверей. — Агния, стой. Я останавливаюсь. — До конца дежурства ко мне не подходи. Домой тоже пока не езжай. — Это и мой дом. — Тогда выбирай другое место до утра. У тебя, как выяснилось, есть опыт. Он отступает, будто я его ударила. Пациент поднимается на локтях. — Доктор, ну что там у меня? Я подхожу к кровати, ставлю историю болезни на тумбочку и беру его за запястье. — Сейчас разберёмся, Николай Петрович. За дверью остаётся мой муж. Его любовница. И восемь месяцев моей жизни, о которых я ничего не знала. А ещё одна фраза, которая никак не хочет уходить из головы. После поступления Матвея. Значит, у их романа уже была не только история. У него был срок. Глава 2 К восьми утра я знаю о своём муже меньше, чем вчера вечером, зато о двенадцати пациентах отделения — почти всё. У Николая Петровича ферменты спокойные, повторная кардиограмма без неприятных сюрпризов. У женщины из третьей палаты всю ночь скакало давление, хотя она клянётся, что спала «как младенец». В пятой палате дед Фёдор Семёнович опять спрятал таблетку под язык, дождался, пока медсестра отвернётся, и аккуратно выплюнул её в салфетку. — Зачем? — спрашивает Роза Павловна, держа салфетку двумя пальцами. — От них во рту горько. — От болезни тоже удовольствия мало. — Болезнь у меня своя. А таблетка ваша. Роза Павловна смотрит на меня. — Вот скажите ему как врач. — Только без угроз. — Хорошо. Не будете пить назначенное — задержитесь у нас дольше. Он задумывается. — Это уже угроза. — Зато честная. Фёдор Семёнович недовольно открывает рот для следующей таблетки. Я стою у поста, просматриваю назначения и почти убеждаю себя, что ночь была обычной. Пока дверь палаты интенсивного наблюдения не открывается и оттуда не выходит Серафима. Она поправляет очки и смотрит на меня поверх оправы. — Анна Савельевна хуже. На экране шесть пропущенных от Артёма. — Что изменилось? — Давление просело, одышка сильнее. Мочегонные дали меньше эффекта, чем рассчитывали. Я Тимура позвала посмотреть её ещё раз. Мы идём по коридору. Анну Савельевну привезли вчера днём. Восемьдесят один год, маленькая, сухонькая, с аккуратно уложенными седыми волосами и характером человека, который всю жизнь сам решал, когда ему болеть. Вчера она встретила меня словами: — Только в реанимацию не кладите. Там телевизора нет. Она лежит высоко на подушках, дышит часто. Кислородная трубка мешает говорить, но, увидев нас, женщина всё равно пытается улыбнуться. — Опять… комиссия. — Конечно, — отвечает Серафима. — Вы у нас сложная гражданка. — Всегда… была. Я присаживаюсь рядом, задаю несколько вопросов. Анна Савельевна отвечает коротко. Ей тяжело. Тимур заходит через несколько минут, ещё застёгивая халат. — Доброе утро. — Не очень, — говорю я. — Значит, будем исправлять. Мы быстро обсуждаем состояние. Без громких решений и без желания изображать героев. Нужно менять лечение, повторять часть исследований, внимательнее следить за давлением и почками. Анна Савельевна слушает нас и неожиданно спрашивает: |