Книга Школа благородных девиц Терезии Ольденбургской 3, страница 37 – Елизавета Соболянская, Юлия Ляпина

— Все сходится, барышню склоняли к сотрудничеству, а когда она узнала, что нужно сделать, и испугалась, скорее всего, еще и пригрозила рассказать о просьбе, от нее избавились. Коротко и жестоко. Полагаю, теперь следует уведомить столичное управление полиции и поговорить с Коломийцевым-младшим… Только как-нибудь так, чтобы он не бросился мстить за сестру. Этот Анатолий Азарьев может открыть нам, кто такая фрау Л.

— С Коломийцевыми лучше мы с приставом потолкуем. Прошение в Петербург придется Дмитрию Федоровичу писать, ему положено, — сказал после некоторого молчания генерал, — а вот как у Азарьевых что-то разузнать?

— А вы им скажите, что отыскали сумочку барышни, а в ней… письмо, в котором их сын обещает на барышне жениться! — выпалила Александра.

Мужчины посмотрели на девушку с подозрением.

— А что, — поддержал вдруг Сашу пристав, — если скажем как есть, они запрутся… То есть молчать будут, а если скажем, что обещал жениться и сбежал, может, и выскажут чего, дело-то житейское!

Повздыхав, генерал решил, что придется снова всей честной компанией ехать сначала к Коломийцевым — расспрашивать родителей о барышне, чтобы как-то выяснить, кто такая госпожа Л., а потом — к Азарьевым.

После чего все вернулись к столу — выпить еще по стакану чая с бутербродами, предупредить об отъезде домашних и со скрипом объявить, что Александра тоже едет с мужчинами. Потому что, кажется, «дело барышни Коломийцевой» мадемуазель Пешкову тоже касается.

Коломийцевы встретили пристава заплаканными лицами и покрасневшими глазами. Александра оставила мужчин беседовать в гостиной, а сама предложила проводить госпожу Коломийцеву наверх и заодно посмотреть комнату ее дочери.

Та, совершенно обессиленная, махнула рукой в сторону обычной деревянной двери:

— Смотрите что хотите, барышня. Я ведь так за нашу Прасковью боялась. Выучилась она в этом институте, приехала, вроде бы улыбается, щебечет, как птичка, а я вижу, что ей тут тяжело. Мы люди простые. Я едва по-французски говорю, муж английский учил когда-то, но особенно не помнит уже. Гостей особенно нет, ни музыки, ни изящных разговоров, ни балов… Она все гулять ходила, рассказывала, как природой наслаждается. Иван ей верил, а я-то видела, как наша ласточка тоскует. Уже сыну написала, чтобы он хоть на сезон сестру к себе пригласил, да ему некогда за ней смотреть — служба у него.

— А что за служба? — осторожно спросила Саша, усаживая хозяйку дома в кресло и подзывая служанку с водой и каплями.

— Так в Особом отделе он служит, — вздохнула помещица. — Недавно в Петербург из Твери перевели за доблестную службу. Теперь и не видим его, и пишет редко…

Александра сделала себе пометочку. Вот для чего барышне обещали поездку в столицу — чтобы повлиять на брата.

— А других детей у вас нет?

— Были, — судорожно вздрогнула от рыданий госпожа Коломийцева, — да Бог прибрал. А теперь и Прасковьи нет…

Саша проследила, чтобы помещица выпила капли, умылась ледяной водой и прилегла, а потом тихонько прошла в комнату барышни Коломийцевой.

Комната светлая, просторная, со свежими чинцевыми обоями, веселыми изразцами и свежепобеленным потолком. Барышню дома ждали, к ее приезду готовились и никто намеренно не обижал. Просто… провинциальный помещичий дом — это не столичные дворцы, которые воспитанницы Павловского института видели нечасто, зато грезили о них, наверное, каждый день.