Книга Дениз: инструкция по выживанию для некромантки. Жена для Властелина Тьмы, страница 19 – Марьяша Ришелье

Я молчал.

Смотрел на неё.

Маленькая. Хрупкая. В черном платье, с серебряными кольцами на всех пальцах. С кинжалами в сапогах, за поясом и, подозреваю, еще парочкой в стратегических местах. С сероватыми веснушками на бледном лице. С ярко-вишневыми губами, которые только что жевали печенье с единорожьей коробки.

Она пила зеленый чай в моем логове, среди черепов и чучел, и выглядела так, будто здесь ее место.

Будто она всегда здесь была.

— Вы правы, — сказал я наконец.

— В смысле? — она удивилась. — Я всегда права, но вы о чем конкретно?

— Это не делает вас меньше монстром.

— Ага.

— Просто... — я запнулся, подбирая слова. — Просто я не ожидал.

— Чего?

Я посмотрел в её темные глаза.

— Вас.

Она моргнула.

Потом улыбнулась. Тепло. По-настоящему. Не той хищной усмешкой, которой пугала советников, а чем-то другим. Чем-то, отчего у меня внутри, там, где давно ничего не шевелилось, что-то дрогнуло.

— Льюин, — сказала она тихо. — Я тоже не ожидала вас.

— В хорошем смысле?

— Посмотрим, — она подмигнула и снова взяла кружку. — Пока что — да. В очень хорошем.

Я налил себе коньяк. Много.

— За знакомство, — сказал я.

— За то, чтобы черепа не падали с полок от удивления, — ответила она, чокаясь своей кружкой с моим бокалом.

Где-то на полке скрипнула кость. Кажется, один из черепов действительно покачнулся.

Я решил, что мне это не кажется.

С этой женщиной мне вообще многое будет казаться. И не казаться.

И я, кажется, начинал получать от этого удовольствие.

День свадьбы.

Черное небо за окнами замка (спасибо погоде, постаралась, или это Льюин постарался — неважно, выглядит эпично). Черные ленты на колоннах. Черные цветы в вазах. Черные свечи в каждом подсвечнике. Траурный марш, который играл оркестр из скрипачей, похожих на стаю перепуганных ворон.

Идеально.

Я стояла перед огромным зеркалом в своей новой комнате (бабкины покои, черепа на камине, Генрих на тумбочке — всё как я люблю) и рассматривала своё отражение.

Платье было черное. Бархат, кружево, глубокий вырез, длинные рукава, шлейф, в котором запутается любой, кто подойдет слишком близко. Серебряная вышивка — сцены охоты, черепа, переплетенные ветки терновника. На голове вместо фаты — черная вуаль, расшитая мелкими серебряными звездами. В руках — букет из черных роз и сухих веток. За поясом — три кинжала. На всякий случай.

— Ты похожа на вдову до свадьбы, — заметил Генрих. Ну, то есть я за него заметила. Мы уже научились понимать друг друга без слов. Он щелкал зубами в нужном ритме, а я переводила.

— Спасибо, Генрих. Лучший комплимент за сегодня.

В дверь постучали.

— Ваше высочество, — голос служанки дрожал. — Ваша семья прибыла. Они ожидают в малом зале перед церемонией.

Я глубоко вздохнула.

— Передайте, что я скоро спущусь. И предупредите их, что я в черном. Чтобы не падали в обморок заранее. Пусть поберегут силы на церемонию.

Служанка убежала.

Я посмотрела на Генриха.

— Ну что, дружище. Пойдем встречать родственников.

Генрих одобрительно клацнул.

Я взяла его под мышку (пусть видят, с кем я теперь дружу) и направилась в малый зал.

Они стояли кучкой у камина.

Мама. Папа. Эмилина.

Три лица. Три выражения. Одно хуже другого.

Мама смотрела на меня так, будто я уже лежу в гробу, а она пришла прощаться, но забыла слова соболезнований. Глаза красные, платок в руках скомкан до состояния тряпки. На ней было серое платье — видимо, компромисс между трауром и приличиями.