Книга Моя мерзкая фиалка, страница 8 – Марьяша Ришелье

— Пей, а не выплевывай, гадина фиолетовая! — рявкнул он, видя, как она закашлялась, ее тело содрогнулось в спазме. Терпкий отвар, смешанный с его кровью, хлынул обратно из ее рта темными, алыми каплями, пачкая медвежью шкуру и его одежду.

Это была не просто рвота. Это было тело, отторгающее магию на клеточном уровне. Слишком слаба, — пронеслось в голове Вейарда с холодной паникой. Или слишком... чиста для такого?

Но чистота здесь была синонимом смерти. Он сжал ее подбородок, заставил рот оставаться открытым.

— Нет уж, дорогая. Тут не до деликатесов, — его голос стал жестким, как гранит. — Глотаешь. Потому что иначе я волью это тебе в нос. Выбирай.

Она закашлялась снова, слезы от боли и удушья выступили на ее слипшихся ресницах. Но хриплый вдох, который она судорожно втянула в себя, прошел чуть глубже. И в этот момент, в промежутке между кашлем и следующим спазмом, он снова поднес чашу к ее губам и влил еще одну порцию — меньше, концентрированнее.

На этот раз она не выплюнула. Она подавилась, скривилась, но глоток прошел вниз. Она замерла, глаза широко распахнулись, уставившись в потолок, полные немого ужаса и дикого внутреннего процесса. Магия, темная и земляная, входила в нее, как нож, прожигая хворь, но и опаляя по пути все живое.

— Держись, — прошипел Вейард, уже не командуя, а почти по-товарищески. Его собственная ладонь пульсировала болью, и он чувствовал слабость от потери крови и расхода силы. — Держись, черт тебя дери. Не смей сдаваться.

Она содрогнулась всем телом, как в припадке. Ее пальцы впились в шкуру медведя, сухожилия на шее выступили. Из горла вырвался звук, нечеловеческий, что-то среднее между стоном и хриплым рыком. По ее бледной коже поползли темные, как чернильные прожилки, узоры — реакция на его кровь и травы. Это выглядело жутко, но Вейард почувствовал слабое, едва уловимое облегчение. Магия работала. Тело боролось. Не отторгало, а сражалось.

Он откинулся на пятки, вытирая пот со лба тыльной стороной неразрезанной руки. В чаше оставалось еще немного отвара. Он допил его сам, гримасничая от горечи и металлического привкуса собственной крови. Нужно было восстановить хотя бы часть сил. Теперь они были связаны этим ритуалом куда крепче, чем любой бумагой из Совета.

Она лежала тихо, лишь грудь поднималась и опускалась теперь не с тем смертельным хрипом, а с глубоким, хоть и все еще тяжелым, дыханием. Темные прожилки на коже медленно начинали бледнеть, растворяться. Жар, пылавший на ее щеках, пошел на убыль.

Вейард сидел рядом, спиной к теплым камням камина, и смотрел на нее. На эту фиолетовую, упрямую, едва не сгинувшую на его полу проблему. И чувствовал не раздражение. Не гнев. А усталую, тяжелую ответственность. И что-то еще... что-то вроде признания.

«Выживешь, — подумал он, глядя, как тени от огня танцуют на ее лице. — Потому что я не позволю иначе. И теперь ты моя. Моя головная боль. Моя проблема. Моя... практикантка».

Он накрыл ее еще одним одеялом, потушил лишние свечи. Башня погрузилась в полумрак, освещенная только огнем очага и тем внутренним, чужим теперь уже свечением, которое тихо пульсировало в спящей девушке. Свечением его собственной, темной, спасительной магии.