Книга Моя мерзкая фиалка, страница 44 – Марьяша Ришелье

Как из спальни можно оказаться здесь, в кресле, на моих коленях?

Он тихо, чтобы не разбудить ее, попытался приподнять голову, осмотреться. Никаких следов борьбы, ничего опрокинутого. Она просто... пришла. Во сне. Преодолела все препятствия и устроилась у него, как котенок, ищущий самое теплое место.

И, черт побери, она была теплой. И согревала. Его собственный озноб от слабости почти прошел, вытесненный теплом ее тела, доверчиво прижавшегося к нему.

Теплая. И согреваешь больного старного мага.

Мысль проскользнула с нежностью, которая заставила его внутренне поморщиться. Но она была там. Он был болен. Истощен. И она, сама того не ведая, своим простым, животным теплом, делала ему лучше.

Так, стоп. Какой старый? Вейард, спятил совсем?

Он мысленно отругал себя. Старый? Ему было чуть за тридцать. В самом расцвете сил, если не считать периодических расходов души на защитные ритуалы. Но в этом состоянии — ослабленный, уязвимый, с ней на коленях — он чувствовал себя... не старым. Скорее, неприлично молодым и глупым. Потому что его первым порывом было не стащить ее на пол, а... притянуть ближе. Устроиться поудобнее. Позволить этому абсурду продолжаться.

Он осторожно, чтобы не потревожить ее сон, опустил голову, прижавшись щекой к ее волосам. Они пахли дымом, травами и чем-то простым, своим. Он закрыл глаза, вдыхая этот запах, чувствуя, как ее грудная клетка поднимается и опускается в такт его собственному дыханию.

Это был лунатизм. Или инстинкт. Или проклятие. Но что бы это ни было, в этот момент, в тишине башни, под треск догорающих поленьев, ему было... хорошо. Спокойно. Даже безопасно, что было полнейшей нелепицей, учитывая, что именно он должен был обеспечивать безопасность.

Он понимал, что это ненормально. Что утром он должен будет устроить ей допрос с пристрастием и запретить когда-либо повторять этот ночной марш-бросок. Но сейчас... сейчас он позволял себе эту слабость.

Ее рука на его руке слегка сжала пальцы во сне. Он ответил тем же, легким, почти незаметным сжатием.

Ладно, фиалка, — подумал он, уже погружаясь обратно в дремоту. — На этот раз ладно. Грешь. И вправду грешь. Только, ради всех темных сил, не просыпайся. Потому что если ты сейчас откроешь глаза, нам обоим придется притворяться, что этого не было. А я, честно говоря, слишком устал для хорошей игры.

Он заснул. С ней на руках. В своем кресле. И впервые за долгое время его сон был глубоким и без кошмаров. Без медведей-умертвий, без толп с вилами. Только тепло, вес доверия на коленях и тишина, которую не нарушало даже ее посапывание.

А утром... утром они разберутся. Или сделают вид, что ничего не было.

Крики и яростный стук в дверь ворвались в башню как шквал, безжалостно разрывая тишину и хрупкое тепло, что скопилось за ночь. Вейард вздрогнул, его сон, глубокий и мирный, разлетелся вдребезги. Алисия на его коленях тоже вскочила, ее глаза, еще мутные от сна, широко распахнулись от неожиданности и испуга.

— Маг! Маг, помогите! Там староста в компостную яму упал и руку сломал! Он споткнулся неудачно! Помогите!

Голос за дверью принадлежал, судя по всему, младшему сыну Орона. В нем слышались и паника, и дикий, неподдельный ужас перед отцовским гневом, если он промедлит.

Вейард и Алисия застыли в нелепой, замершей сцене. Он — в кресле, она — на его коленях, оба завернутые в одно одеяло. Их взгляды встретились — его: усталый, раздраженный до предела; ее: полный абсолютного, неподдельного недоумения.