Книга Моя мерзкая фиалка, страница 20 – Марьяша Ришелье

Он видел, как в ее глазах идет борьба. Гордость кричала «уйди!». Разум, исподволь, признавал правоту его слов. А тело, наверняка, с тоской вспоминало тепло его кровати и регулярную еду.

— А твои... девицы? — выдохнула она, но уже без прежнего надрыва, скорее с вымученным равнодушием.

— Мои «девицы», — он произнес это слово с легким отвращением, — это мои проблемы. Которые, кстати, благодаря твоему появлению, почти сошли на нет. Так что можешь не волноваться, твой сон никто не потревожит. Разве что ты сама опять решишь на кого-нибудь заползти.

Он ждал. Она смотрела в пол, сжимая и разжимая кулаки. Наконец, кивнула. Один раз. Резко.

— Ладно. Но это... контракт. Рабочий. Без всякой там...

— Без всякой там жалости, — закончил он за нее. — Чисто бизнес. Ты — мой временный подмастерье. Я — твой... работодатель. И босс. С правом уволить тебя в лес на съедение, если ты окажешься бесполезной.

Он подошел к кровати и начал развязывать ремни. Его пальцы были быстрыми и безличными.

— Первое рабочее задание, — сказал он, снимая последнюю путу. — Дойти до кухни своими ногами. Не упасть. И съесть завтрак. Не пролив. Потом покажу тебе твой чердак. И начнем, наконец, ту самую работу, за которой тебя сюда послали. Готовься, фиалка. Отдых кончился.

Она потерла освобожденные запястья, ее взгляд был серьезным, почти вызовом.

— Не фиалка. Алисия.

Он замер на мгновение, потом фыркнул.

— Как скажешь, Алисия. Но если провалишь первое же задание, снова станешь «фиалкой». И вернешься на ремни. Это входит в условия контракта.

Он вышел, оставив дверь открытой. Она сидела на краю кровати, чувствуя странную смесь облегчения и новой, более сложной несвободы. Она была больше не пленницей. Теперь она — должник. И что-то подсказывало ей, что отработать этот долг перед темным магом Вейардом будет куда сложнее, чем просто выжить.

Черт.

Слово повисло в ледяном воздухе чердака, стало видимым, как его дыхание. Вейард стоял посреди этого царства запустения и смотрел на все это глазами не хозяина, выкинувшего хлам, а... того, кого только что приговорил.

Холод. Не просто прохлада, а пронизывающий, сырой холод, впитывающийся в кости, тот самый, что убивает медленно и верно. Пыль, лежащая вековым саваном на разбитых сундуках, сломанных стульях и грудах непонятного тряпья. Грязь, вмерзшая в щели между половицами. И снова холод, пробирающийся сквозь тонкие стены и дырявую крышу, из-под которой виднелось серое, безжалостное небо.

Для нее. Для той, что еще вчера дышала хрипом и выплевывала легкие в его теплой, пропитанной дымом и травами спальне... это была бы смерть. Не героическая в бою, а быстрая, жестокая, тупая и болезненная. Возврат в самое начало. В сарай. Только хуже.

Мысль о том, что она выживет здесь, была не просто наивной — она была преступной. Он представлял ее здесь: ту же дрожь, те же посиневшие губы, тот же кашель, возвращающийся с утроенной силой. И на этот раз никаких ремней, чтобы удержать от глупостей. Никакого тепла его тела рядом. Просто медленное угасание в пыли.

Он выругался снова, тише, но с той же яростью, что и тогда, когда разбил тарелку. На кого? На себя. На свою тупость. На то, что попытался быть "справедливым" и "деловым", когда вся ситуация изначально была абсурдной.