Книга Пиарщица Его Высочества, страница 164 – Эдгар Шторм

— Полноте вам, Роман Александрович, душу рвать и ковер протирать. - Ровным густым басом увещевал профессор, отхлебывая из фарфоровой чашки. - Первые роды у первородящей всегда длятся долго, это физиология, батенька мой, против натуры не пойдешь. Сложение у супруги вашей отменное, таз правильный, Прасковья Игнатьевна баба опытная, сколько лет на этом поприще провела. Ежели потребуется инструмент, я туточки, а покуда не извольте грешить перед господом суетой. Сядьте, выпейте рюмку мадеры, право слово.

— Какая к черту мадера, профессор! - Оборвал его Роман, останавливаясь у самых дверей. - Она страдает там уже сутки! Если с ней хоть что-нибудь случится... если хоть один волосок...

Договорить он не успел. Из-за дверей раздался долгий, сдавленный крик Дианы, перешедший в глубокий, хриплый выдох, а вслед за ним в наступившей внезапной тишине прозвучал тонкий писк новорожденного младенца. Роман замер, словно пораженный молнией. Чашка в руках профессора Феноменова звякнула о блюдце. Доктор быстро отставил чай, снял сюртук, засучил рукава тонкой голландской сорочки и направился к тазу с карболкой, но двери уже приотворились.

На пороге появилась Прасковья Игнатьевна. Ее строгие глаза за золотыми очками сияли неприкрытым, торжествующим светом, а на руках она держала тугой сверток из теплой байки и белого полотна.

— Сын, Роман Александрович! - На всю гостиную возвестила акушерка. - Наследник рода Воронецких! Богатырь на десять фунтов весом, чистый, беленький, крикливый, слава тебе господи и царице небесной!

Воронецкий отшатнулся к стене, судорожно втянув воздух раскрытым ртом. Его широкая грудь ходила ходуном, в глазах блеснули непритворные, горячие слезы, которых этот суровый человек не стыдился перед посторонними.

— Аглая... Что с ней? Жива?

— Жива ваша Аглая Платоновна, в полном разуме и покое. - Тепло улыбнулась женщина, слегка отстраняя его рукой. - Обождите четверть часа, господин советник. Омоем родильницу, переменим простыни, тогда и войдете благословить первенца.

Когда Роману наконец дозволили переступить порог комнаты, в ней царил мягкий, благостный полумрак. Окна были слегка, на один палец, приоткрыты, впуская свежий весенний воздух, напоенный запахом талого снега и набухающих липовых почек. На столике у изголовья кровати горела всего одна свеча под матовым зеленым колпаком, отбрасывая мягкие блики на серебряный оклад венчальной иконы Спаса Вседержителя. Диана лежала на высокой постели, укрытая до груди тонким стеганым одеялом. Она выглядела смертельно уставшей, осунувшейся, с темными тенями под веками, но в ее лице светилась такая глубокая, неземная красота, перед которой меркли все светские идеалы столичных гостиных.

Рядом с ней, в складках одеяла, лежал маленький шевелящийся сверток.

Роман подошел к постели на цыпочках, боясь скрипнуть подошвой. Он опустился на колени прямо на выскобленный пол, уткнулся лицом в край одеяла и замер, судорожно вздрагивая широкими плечами. Диана медленно подняла бессильную, тонкую руку и опустила пальцы на его темные, влажные кудри.

— Ну полно, Роман... Полно, мой хороший. - Прошептала она слабым, но бесконечно нежным голосом. - Всё позади. Мы выстояли.

Воронецкий поднял голову. Его глаза были красными от слез и бессонницы, но лицо сияло первозданным счастьем. Он осторожно взял ее бледную ладонь, покрывая каждый палец благоговейными поцелуями.