Книга Пиарщица Его Высочества, страница 155 – Эдгар Шторм

Роман крепко обнял ее, укрывая своими широкими плечами от всего мира. Его тяжелая рука медленно гладила ее рассыпавшиеся по спине темные волосы.

— Ты сотворила чудо сегодня, Диана. - Глухо произнес он ей в макушку и называя её тем именем, которым она представилась в их первую брачную ночь, когда ей не хотелось лгать даже в самых мелочах мужу. - Лорис-Меликов человек гордый, самолюбивый, он генералов слушать не желает. А к тебе прислушался. Ты видишь этот мир насквозь, моя императрица. Откуда в тебе эта сила?

Диана слабо улыбнулась, не поднимая головы от его груди.

— Я просто видела, Роман, к чему приводит глухота правителей. Я знаю цену упущенного времени. Когда власть не желает слушать честных людей в гостиных, через двадцать лет с ней начинают говорить бомбами на набережных. Мы должны успеть построить эту плотину до того, как хлынет большая кровь.

Воронецкий нахмурился, в его объятиях прибавилось защитной, ревнивой силы.

— Не хлынет, покуда мы держим закон в руках. Завтра в девять утра я буду в Аничковом. Доклад Лорис-Меликова ляжет на стол наследника вместе с расчетами Громова. Мы будем проводить этот указ через Государственный совет, чего бы нам это ни стоило.

Он осторожно приподнял ее лицо за подбородок, вглядываясь в усталые, родные черты.

— А сейчас оставь империю за порогом. До утра нет ни великих князей, ни генералов, ни судов. Есть только этот дом. И мы с тобой.

Он подхватил ее на руки, легко, словно она была пушинкой, и перенес на широкую постель под пуховое одеяло. Роман прижал ее к себе, и его широкая ладонь, скользнув по тонкому батисту сорочки, на миг задержалась на ее плоском, спокойном животе. Он замер, словно прислушиваясь к тишине, и в его взгляде промелькнула едва уловимая, затаенная грусть.

Целый год со дня венчания. Срок, после которого столичные матроны на балах начинали украдкой разглядывать талии молодых жен, а духовники на исповедях задавали осторожные вопросы.

Диана почувствовала это движение и накрыла его руку своей. Она знала то, чего не знали придворные лекари: тело Аглаи, годами скованное корсетами и пережившее ледяной ад минувших битв, пока лишь приходило в себя. Да и сама Диана, помня законы природы из своего далекого века, пока берегла их хрупкое равновесие, понимая, что в этой войне за реформы она нужна Роману на ногах, а не в постели с токсикозом.

— Всему свое время, Роман. - Тихо, в самые губы шепнула она, отвечая на его невысказанную мысль. - Наш дом только встал на ноги. Сначала мы выстроим для него стены, которые никто не посмеет расшатать.

Воронецкий выдохнул, и морщина на его лбу разгладилась:

— Ты права. Я и сам боюсь... боюсь за тебя пуще жизни. Покуда на Сергиевской неспокойно, ты мой главный советник. А дети... дети придут, когда Бог даст тишину.

В комнате стояла густая, безопасная тишина старого дома на Сергиевской улице. За двойными рамами тихо шумел сырой мартовский ветер, срывая капли с карнизов. Где-то вдали, над спящей столицей, гулко пробили часы Петропавловского собора, отсчитывая минуты нового дня. Впереди были новые грозы, новые битвы за реформы и новые испытания на прочность. Но здесь, за этими глухими каменными стенами, в кольце сильных рук человека, ради которого она бы перевернула саму историю, Диана наконец чувствовала себя дома. Навсегда.