Книга Пиарщица Его Высочества, страница 154 – Эдгар Шторм

Беседа потекла стремительно, живо, обретая плоть конкретных формулировок и параграфов. Люди, собравшиеся за этим столом, представляли разные миры. Старообрядец Громов молился по старым книгам и презирал светскую мишуру. Кони верил в торжество писаного права и европейские свободы. Лорис-Меликов оставался слугой государя, привыкшим повелевать силой оружия. Но в этой гостиной, под тихий шелест подаваемых Дианой документов и мерный стук настенных часов, эти разрозненные силы сливались в единый монолит, имя которому было будущее величие страны.

Они работали без устали до полуночи. Были набросаны основные статьи преобразования судов, выверены торговые льготы для восточных купцов и заложены основы той политики, которую спустя годы назовут эпохой доверия верховной власти к обществу. Диана почти не вмешивалась в споры о частностях, но каждый раз, когда разговор грозил зайти в тупик мелких ведомственных разногласий, она одной меткой фразой, одним вопросом возвращала спорщиков к главной стратегической цели.

Когда часы на Сергиевской пробили половину первого ночи, гости начали собираться. Лорис-Меликов прощался долго, удерживая руку Дианы в своих ладонях и глядя на нее с глубоким почтением.

— Вы создали не просто гостеприимный дом, сударыня. - Произнес граф на прощание. - Вы создали кузницу, где выковывается русская государственность. Пока в Петербурге есть этот особняк, у империи остается надежда на мирный путь.

Кони и Громов покинули дом вместе, оживленно споря уже на лестнице о порядке отчуждения земель под новые торговые склады. Тяжелая входная дубовая дверь закрылась. Щелкнул массивный засов старика Еремея. В вестибюле погасили нижние лампы, и по дому разлилась глубокая, благословенная тишина.

Диана поднялась на второй этаж, медленно ступая по коврам. Ноги гудели от усталости, виски ломило от бесконечного напряжения мысли, но внутри нее пела та чистая холодная струна торжества, которую она знала еще по прежней жизни после блестяще проведенных избирательных кампаний. В спальне горел лишь один матовый рожок у туалетного столика. В изразцовой печи догорали серые березовые угли, бросая на дубовый паркет теплые, красноватые отблески. Степанида уже расстелила постель, приготовила свежую ночную сорочку и кувшин с чистой родниковой водой, после чего тихо ушла на половину прислуги.

Диана подошла к трюмо, сняла тяжелые жемчужные серьги и опустила их в бархатный футляр. Ее пальцы потянулись к мелким пуговицам на спине бархатного платья, но расстегнуть глухой воротник не хватило сил. Она уронила руки, устало вздохнув, и посмотрела на свое отражение. На нее смотрела взрослая, бесконечно уверенная в себе женщина с темными, глубокими глазами, в которых больше не было и тени растерянности вчерашней попаданки. Она пустила корни в эту холодную, гранитную почву и стала ее частью.

Сзади подошел Роман. Он снял сюртук, оставшись в тонкой белой льняной сорочке с расстегнутым воротом. Его сильные, широкие руки уверенно и бережно легли на ее спину, пальцы привычно нащупали пуговицы, освобождая шею и плечи от тяжелого бархата. Платье плавно соскользнуло вниз, зашуршав по ковру, следом легла нижняя юбка. Диана осталась в тонкой батистовой сорочке, обнажавшей бледные, усталые плечи. Она повернулась к мужу, уткнувшись лицом в его грудь, пахнущую чистым льном и трубочным табаком.