Книга Пиарщица Его Высочества, страница 124 – Эдгар Шторм

— Нет принуждения, батюшка. - Твердо произнесла она, глядя на темное дерево аналоя. - И корысти нет. Я выбрала его сама, когда он был никем перед лицом сильных мира сего и за одно знакомство с ним меня могли выгнать из дворца на улицу.

Отец Иоанн помолчал, слушая тон ее голоса.

— Слышал я о вас. - Тихо промолвил старец. - Весь Петербург шепчется: девица Замятина умна не по летам, советы дает великой княгине, законы понимает лучше сенатских крючков, со старыми родами борется, как заправский воин. Гордыня это, чадо. Гордость ума самый страшный грех для жены христианской. Сказано в Писании: жена да убоится мужа своего. Готова ли ты смирить свой гордый разум? Готова ли ты признать в Романе главу дома, подчинить свою волю его воле, не спорить на площадях и быть ему тихим пристанищем, а не вторым мечом в ножнах?

Вот он, краеугольный камень девятнадцатого века. Домострой, возведенный в абсолют. Патриархальный закон, требующий от женщины добровольного самоуничтожения личности во имя мужского первенства. Любая институтка покорно пролепетала бы "готова, батюшка" и забыла бы об этом через полчаса. Но Диана не могла лгать перед аналоем.

Она подняла голову и посмотрела прямо в глаза протоиерею. В полумраке храма ее взгляд был прямым и чистым:

— Я не умею быть слабой, отец Иоанн. Господь не дал мне ьессловесной кротости. Если бы я была кроткой, Романа сгноили бы в ярославской пересыльной тюрьме еще прошлым летом, а меня выдали бы против воли за пьяного тамбовского помещика. Бог дал мне разум, чтобы защищать тех, кого я люблю.

Священник замер и его седые брови дрогнули.

— Я не стану рабой своему мужу, батюшка. - Продолжала Диана, чеканя каждое слово. - Потому что раба не может быть опорой. Когда против Романа ополчатся враги, когда его предадут сослуживцы и отвернутся сильные мира, ему нужна будет не покорная тень, опустившая глаза в пол. Ему нужен будет соратник. Человек, который встанет с ним спина к спине и примет удар на себя. Если это грех гордыни перед церковью, судите меня. Но пред Богом и пред Романом я чиста: я никогда не предам его и никогда не отступлю за его спину.

В церкви повисла мертвая тишина. Слышно было только, как потрескивает фитиль в лампаде. Старый протоиерей смотрел на нее долго, не отрываясь. Его рука, державшая епитрахиль, чуть заметно подрагивала. Он видел сотни фрейлин. Лицемерных, кокетливых, пустых, твердивших заученные молитвы и бежавших после причастия к любовникам. Но женщины с такой несокрушимой, пугающей внутренней силой он не встречал при дворе со времен покойной императрицы Александры Федоровны.

Отец Иоанн медленно вздохнул, и в складках его рта промелькнула грустная, мудрая тень:

— Тяжелый крест ты на себя берешь, девица. Тяжелый и страшный. Век наш суров к женщинам, которые дерзают думать наравне с мужами. Разобьют тебя об этот гранит... или ты сама разобьешь тех, кто встанет на пути. Но лжи в тебе нет. А за правду Господь прощает многое.

Он осенил ее крестным знамением:

— Прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих... Иди с миром, чадо. И помни: крепость крепка не камнями, а любовью. Береги Романа. Ему в этой жизни предстоит много искушений властью. Будь его совестью, коли разумом Господь тебя не обделил.

Когда Диана поднялась с колен и приложилась к холодному серебру наперсного креста, по ее спине пробежал легкий озноб. Она выдержала. Первый, самый страшный внутренний барьер был пройден без компромиссов с собственной сутью.