Книга Зайки больно кусаются?, страница 6 – Тома Глуб

— Я не хочу домой, — голос мой, но я его не узнаю. — Там его вещи. Он приедет. Он всегда приезжает и… Я не хочу.

Ник тушит сигарету.

— Тогда куда?

— Не знаю.

Это правда. Я не знаю. Приехать к Ксюше в два часа ночи, в костюме кролика, с размазанной тушью? Рвануть к родителям, чтобы мама встретила и молча увела домой? Я стою посреди чужого двора и понимаю, что мне двадцать два, что у меня есть куда пойти… но…

Такси останавливается рядом.

Глеб наклоняется к окну и называет какой-то адрес в центре. Затем он выпрямляется и впервые смотрит мне прямо в глаза. Они у него очень светлые, буквально прозрачные, ледяный. Но я не замечаю в них равнодушия — только пристальное, глубокое внимание, сосредоточенное полностью на мне.

— Ты ела? — спросил Глеб, слегка наклонив голову.

— Что? — переспросила я, не сразу сообразив, о чем он.

— Сегодня. Ты что-нибудь ела?

Я пытаюсь вспомнить. Утром кофе. И все. Я так нервничала, что не могла кушать…

— Нет, — наконец тихо призналась я.

— Тогда поехали есть.

Мы едем в город и довольно быстро добираемся до шикарного ресторана на крыше какого-то многоэтажного здания.

Город отсюда виднеется далеко внизу и светится разноцветными огнями: желтые полосы улиц, красные стопы машин, зеленые вспышки светофоров и темная гладь реки у самого горизонта. Стекла здесь от пола до потолка, и кажется, что стен нет вовсе…

И если сделать шаг вперед, полетишь.

Внутри царит мягкий полумрак. Свечи на столах в низких стеклянных чашах. Настоящий рояль в углу, за которым никто не сидит, но крышка открыта, будто музыкант вышел на минуту. Белоснежные тяжелые скатерти спускаются почти до самого пола. Серебро приборов тускло мерцает, отражая огоньки свечей. Пахнет свежей выпечкой, трюфелем и чем-то еще.

Людей почти нет. В дальнем углу сидит пара, которая держится за руки. За барной стойкой устроился мужчина, уткнувшись в экран ноутбука. Молодой официант сохраняет спокойное выражение лица, на котором не проскакивает ни одного лишнего выражения, когда он видит нас: двух уверенных мужчин и сжавшуюся от неловкости девушку. Он только медленно, ведет нас к столу у самого окна. Наверное, он видел и не такое. Хотя я не уверена.

Я сижу в костюме кролика под мужским пиджаком на четырнадцатом этаже, напротив двух мужчин, о которых Рома говорил с придыханием, и передо мной ставят тарелку с пастой.

Это самый абсурдный вечер в моей жизни. И почему-то я не хочу, чтобы он заканчивался.

— Ешь, — говорит Глеб.

— Я не могу есть, — я смотрю на пасту, как на сложную задачу. — У меня корсет под платьем…

— Расшнуруй.

— Здесь? — я давлюсь воздухом.

— Я отвернусь, — предлагает Ник с самым честным лицом и тут же, не выдержав, ухмыляется одним углом рта. — Нет, вру. Не отвернусь.

Я перевожу на него взгляд. Он смотрит прямо на меня, а на его лице столько наглого веселья, что я выдыхаю. Еще не смеюсь, но уже близка к этому.

— Ты всегда такой? — спрашиваю я, и в голосе, к моему собственному удивлению, что-то похожее на вызов.

— Какой?

— Наглый.

— Не, — он накручивает на вилку свою пасту с абсолютно невозмутимым видом, и только глаза блестят. — Иногда я сплю.

Глеб молча расстегивает часы, откладывает их на стол, будто устраивается здесь надолго, и придвигает ко мне хлеб. Просто придвигает. Не смотрит на меня. Я молча беру кусок и ем. И это самый вкусный хлеб в моей жизни.