Книга Ты (не) в моём коде, страница 94 – Таисья Тишь

— Чёрт, — сказала она на выходе. — Я, кажется, запомнила весь этот сценарий, кроме своего диалога.

И швырнула распечатку на стол. Такой я её ещё не видела.

Повисла пауза. Олька смотрела на неё спокойно, без тревоги.

Гриша не растерялся.

— Саш, давай для разминки возьмём другой фрагмент. Не для пробы, просто так. Успокоиться. Вот. — Он вытащил из папки лист. — Анна. Сцена объяснения с мужем. Просто прочти, а потом вернёмся к твоему монологу.

Сашка взяла лист и посмотрела на текст.

— Да, его я помню, — сказала она и отложила лист в сторону.

Она заговорила, смотря куда-то в стену или скорее сквозь неё.

Голос был другой, не Сандро. Хлёсткий, низкий, с трещиной внутри, которая с каждым словом разрасталась и вибрировала. Злость, но не крикливая, а та едкая, сконцентрированная смыслами, что копилась годами, та, что не выплёскивается, а выжигает изнутри.

На кухне стало тихо.

Саша повернулась к Грише и говорила ему, как по роли говорила бы Анна мужу.

А я смотрела на свою подругу и не узнавала. Хрупкая Сандро, похожая на Гвиневру, стояла и произносила чужие слова, которые звучали, как её собственные.

Она ведь на самом деле жила с этим?

Маша прижала ладонь ко рту. Гриша не шевелился, только слушал, прищурившись. Она не соврала ни единой интонацией. Лёша смотрел на Сашку, и на его лице было что-то, чего я раньше не видела. Не восхищение. Узнавание. Как будто он впервые увидел человека, которого до этого не замечал.

Пожалуй, эта злость Анны была слишком похожа на Ленину. Другие слова, а смысл тот же. Лёша отвернулся.

Сашка закончила, и повисла тишина.

Олька поднялась молча, не резко, а как-то собранно. Тяжёлые берцы чуть шаркнули по полу. Она хмыкнула носом, походя кинула вейп на диван и зашла в уборную.

Мы переглянулись. Гриша открыл рот, но Маша положила руку ему на колено: подожди.

Через минуту дверь открылась.

Олька вышла босиком, берцы остались внутри. На ней была юбка, откуда она её взяла, я даже не поняла, видимо, из рюкзака. Заколку сняла, волосы упали на плечи. Футболка завязана узлом на талии, и босые ноги на холодном полу.

Это была Ольга, и не она — одновременно.

Ранимая, простая, открытая. Без косухи, без вейпа, без брони. Она стояла в дверном проёме и молчала секунду, как будто собирала воздух.

А потом начала свой монолог с порога, без предупреждения. Голос, девичий, мягкий, немного восторженный, немного напуганный, проникновенный, как у запутавшейся наивной девочки. Её хотелось согреть и оградить от того, что совершенно точно ожидает любую наивность.

Сашка подхватила. Встала, взяла распечатку и ответила. Они стояли друг напротив друга, две женщины в чужой истории, которая была их собственной.

Гриша наблюдал молча, но было понятно, он наконец-то нашёл, что искал. Маша просто прижала блокнот к груди, забыв про окружающее, и следила за девчонками.

Лёша... Лёша смотрел на Ольку, и я видела, что он её не узнаёт. Была Раневская в берцах, молодая, резкая, оторва. А тут стоит совершенно другое существо. Босое, хрупкое, с распущенными волосами и голосом, от которого у меня мурашки шли по спине.

Женя стоял неподвижно. Я поймала его взгляд и увидела там то же, что чувствовала сама: мы только что стали свидетелями чего-то настоящего.

Монолог закончился. Олька наклонила голову и посмотрела на Гришу.