Книга С любовью, Лондон, страница 2 – Юлия Устинова

— Ого! — вырвалось у меня, — и чем же я заслужила внимание такого занятого дяденьки? — и не смогла удержаться от язвительного тона.

— Попрощаться хочет, — она пожала плечами, задумчиво глядя в окно, — ты же не в деревню к бабе Люсе на неделю собралась.

— Мам, — жалобно простонала я, — а, может, я лучше в деревню? А что? Я сильная и выносливая, бабе Люсе по хозяйству помогать буду, научусь, как это… быкам хвосты крутить, и этим… как его? Серпа… Серпентарий*? — сморщив брови, взглянула на маму в ожидании подсказки.

— Сепаратор**, — задрав брови и качая головой, поправила она.

— Точняк! Научусь на этом серпа… — язык снова свернул не туда, и я решила идти другим путём. — Я всему научусь, только оставь меня на родине? А сама езжай в свои Штаты? Заживете там с Риком, как молодожены, нарожаете себе других Катек, — и с надеждой посмотрела на нее.

— Даже не начинай! — отрезала мама тем самым пирожковым тоном. — Ты все поняла?!

— Да, мэм, — на смеси инглиша с родным обреченно ответила я.

— Не кисни, Котенок. Ты у меня шустрая, быстро ко всему привыкнешь, — с улыбкой подбодрила она, — потому что?.. — и выжидающе взглянула на меня.

— Чесноковы не сдаются, — промямлила я в ответ и в приступе вселенского уныния шмякнулась спиной на койку…

*СЕРПЕНТÁРИЙ - змеиный питомник.

**СЕПАРАТОР МОЛОЧНЫЙ - аппарат для очистки и разделения молока на сливки и обезжиренное молоко.

Стоило маме только выскочить за дверь в промозглое и серое ноябрьское утро, как тишину убежища двух почти состоявшихся эмигранток нарушила трель дверного звонка.

Ванговать было бессмысленно. В такую рань могла припереться только Наташка Тихомирова – моя лучшая подруга и одноклассница, теперь уже бывшая, которая жила этажом ниже.

Так я ее и встретила: в мохнатых замызганных тапках, ночной сорочке в синий горох и с зубной щеткой во рту.

— Гуд монинг, Чеснокова! — бодро заявила она с порога и, услышав мое приветственное мычание, потопала прямиком на кухню.

Кто бы сомневался! После Женьки Марченко из одиннадцатого «Б» вторым по значимости в списке предпочтений моей подруги была еда. Особенно, бутерброды во всем своем многообразии: с колбасой; с сыром; с колбасой и сыром; с колбасой, сыром и всем тем, что можно устроить между двумя кусками тостового хлеба. Просто бутербродная маньячка какая-то!

Когда моя свежевымытая физиономия оказалась на кухне, стало ясно, что предсказательница из меня и правда выходит годная. По-хозяйски и от души настрогав на разделочную доску колбасу и ржаной хлеб, подруга дней моих суровых с задранными коленками сидела на табурете и жевала бутерброд.

Ее длинная коса, из которой за ночь выбились непослушные темные пряди, свисала на плечо, домашние шорты задрались, обнажая тощие белые ноги, а взгляд темно-карих глаз был испытующим и озорным.

— Проходи, угощайся, чувствуй себя, как дома, — проговорила я, водрузив на стол рядом с плитой две разномастные кружки, и, ухватившись за ручку эмалированного чайника, тут же отдернула руку. — Горячая, собака! — вырвалось у меня.

— А теперь то же самое, но на английском, американочка, — прочавкала Наташка.

— На английском это не имеет смысла, — обхватив ручку чайника прихваткой, констатировала я с видом декана иняза. — Если я обзову чайник хот-догом, на меня будут смотреть, как на девочку с Урала.