Онлайн книга «Четвёртая»
|
Лёгкое движение воздуха — это Улла снова укрыла Сольге. — Вот так. Лежи девочка. Потерпи, раны заживают быстро. Не иначе тот, кого здесь нет, колдует потихоньку, хоть и клянётся, что не целитель. И не переживай: теперь к твоей двери никакой чужак даже на сто шагов не подойдёт. Люди всё видели. Всё запомнили. Снова опустилась тьма. Это Улла ушла и унесла фонарь. Потом приходил Янкель. * * * Сольге безжизненно обмякла у столба, и её палач заскучал. Если жертва ничего не чувствует, то какой толк в силе удара? По знаку южанина из толпы выбежали две женщины. Они тормошили Сольге, хлопали её по щекам, поливали водой — лишь бы только она пришла в себя. Тщетно. Южанин грубо выругался — приказа прекратить порку от Байвин не поступало. Просто бить — не интересно. И тогда он решил показать другое своё мастерство: кнут извивался, плясал, то щёлкал, то пел. У него была своя собственная мелодия, свой собственный танец с человеком. В иные мгновения казалось, что это не человек играет кнутом, а кнут ведёт за собой человека. И каждое па этого страшного танца заканчивалось одинаково — на спине Сольге. Сначала его поддерживали. То и дело из толпы раздавались восторженные крики и улюлюкание — это южане выражали своё восхищение мастерством палача. А тот уже будто и забыл, что окружён толпой, но на каждый новый выкрик выдавал новое коленце, новую ноту, новый удар. Южанин не сразу заметил, что восторгов становится всё меньше и меньше, пока они не стихли совсем. Кнут ещё пел и плясал по камням площади, но эта его песня звучала теперь в полной тишине. Байвин чувствовала себя… неуютно. Она всё просчитала, обо всём подумала. Нет, конечно, то, что недовольные будут, принцесса ожидала — Октльхейн никогда не любил перемены, даже если они во благо… Проклятая Сольге! Эта дрянь была рождена, чтобы портить всё, к чему прикасается. Отец, Толфред… Главное, Толфред. Байвин оглянуться не успела, как мнение этой пигалицы стало для брата важнее, чем её, Байвин, мнение. Всё! Всё через неё: приказы, письма, даже самые мелкие бумажки из канцелярии или архива. Посланники, сначала везущие самые ценные дары старшей сестре короля, дабы завоевать её расположение, вскоре лишь почтительно раскланивались, вели вежливые и милые беседы, делились дурацкими секретами и подробностями из жизни своих правителей и тут же переводили тему, если Байвин заводила разговор о политике. Это они оставляли для Сольге. Для шавки Сольге, сующей всюду свой нос. Проклятые посланники, проклятый правитель Тарандола, не сумевший нормально избавиться от этой проклятой девицы, проклятый Толфред, проклятый отец… Все, все, все прокляты! Она, Байвин, всего лишь хотела получить своё по праву. Октльхейн. И получила. Почти. И снова споткнулась о Сольге, что может быть уже и не жива даже. А те, кто должен был смотреть на Байвин, не отводя взгляда, ловя каждое её мудрое слово, действительно, смотрят. Но не так. Не так! Не так! Ни восторженных криков, ни гула, ни шёпота, ни даже недовольного ропота. Они все, там, смотрели на неё, на Байвин, и молчали. Все. Даже те, кто клялся ей в верности, кто благоговел перед ней — благодетельницей и хранительницей Октльхейна. Все они сейчас были не с ней, а с мерзавкой Сольге. Ну ничего, ничего. Ничего… |