Книга Пожалеешь, что предал, страница 4 – Лу Берри

Схватила сумочку, оттолкнула чей-то стул, попавшийся на пути, и побежала за ней — мимо застывших, шепчущихся, ошарашенных гостей, мимо мужа, который так и остался стоять посреди разорённого праздника, обнимая свою беременную любовницу и глядя на меня так, будто это я устроила здесь весь этот кошмар.

Двери ресторана распахнулись передо мной с грохотом.

И я вылетела на улицу — искать свою дочь, ещё не зная, что этот вечер — только начало.

И что моя жизнь вскоре совершит чудовищный кульбит.

Я бежала, не разбирая дороги, и звала её — хрипло, отчаянно, срывая голос.

— Аглая! Аглаюшка, где ты?!

Голос тонул в гуле вечерней улицы, а дочери нигде не было видно. Ни у витрин магазинов, ни во дворах, ни на детской площадке, мимо которой я пронеслась, едва не сбив чью-то коляску.

Я не понимала, куда она могла исчезнуть так быстро, не понимала, где теперь искать и что вообще делать. Возможно, она забежала в какой-то переулок, а я побежала в совсем другую сторону…

Господи, как же мне теперь её найти?!

Я не знала. Я просто бежала и бежала вперед, потому что остановиться казалось смерти подобным.

Каблуки мюлей то и дело подворачивались на разбитой плитке, и на очередном шаге я не выдержала — скинула туфли прямо на ходу и понеслась дальше босиком, зажав их в кулаке так крепко, что ногти впились в ладонь. Асфальт обжигал ступни, острые камешки резали кожу, но я даже не почувствовала боли. Тело будто отключилось от всего, кроме одной-единственной мысли, которая колотилась в висках громче собственного пульса.

Найти её. Найти во что бы то ни стало.

— Вы не видели девочку? — кидалась я к каждому прохожему, хватала за рукава совершенно незнакомых людей, вглядывалась в равнодушные лица. — Маленькую, лет шести! В сиреневом платье, пышном таком!

Люди отшатывались, качали головами, кто-то бормотал сочувственное «нет, простите», кто-то просто спешил мимо, не удостоив меня даже взглядом.

А внутри меня разрасталось что-то огромное, липкое, всепоглощающее.

Ужас.

Безумный, животный, от которого темнело в глазах.

Что, если она выбежала на проезжую часть? Что, если её, плачущую, растерянную, совсем одну — заметил кто-то чужой, кому нельзя доверять? Мысли метались в голове дикими птицами, я даже не могла ухватить ни одну из них до конца — додумывала до какой-то страшной черты и тут же в панике отбрасывала, потому что додумать — значило сойти с ума прямо здесь, посреди улицы.

Может, обыскать соседние дворы? Может, бежать назад к ресторану — вдруг она вернулась туда? Или уже пора звонить в полицию? Прямо сейчас? Или дать себе ещё пять минут на поиски?

Я застыла посреди тротуара, судорожно вертя головой по сторонам, ничего толком не видя перед собой — только дрожащее марево слёз, застилающее взгляд.

И тогда я, кажется, впервые в жизни начала по-настоящему молиться. Беззвучно, одними лишь губами, задыхаясь после каждого слова.

— Господи… Пожалуйста… пожалуйста, пусть с ней всё будет хорошо. Пожалуйста…

Сделала судорожный вдох. Медленный, через силу, выдох.

И вдруг — будто сквозь пелену паники — в памяти мелькнула картинка.

Парк.

Тот самый, в двух кварталах отсюда, где в вольере жили олени — пятнистые, большеглазые, доверчивые создания, к которым Аглая тянулась всем сердцем. Она могла стоять у решётки часами, шептать им что-то нежное, кормить с ладошки морковкой. Только сегодня утром, за завтраком, снова канючила: «Мам, а после праздника пойдём к оленям? Ну пожалуйста…»