Книга Пожалеешь, что предал, страница 10 – Лу Берри

А теперь этот человек стоял передо мной и самолично бил словами так сильно, что я не знала, как смогу после этого выжить.

Мне хотелось упасть прямо здесь, на пол этой прихожей, и завыть в голос — так, как воют, когда хоронят самого близкого человека. Потому что я, по сути, и хоронила. Хоронила восемь лет своей жизни. Свою веру в него. Свою веру в саму себя — в то, что я желанна, любима и по-настоящему важна кому-то в этом мире.

Но рядом стояла Аглая. Маленькая, дрожащая, и смотрела на меня снизу вверх так, будто я была последним островком безопасности в море, готовом вот-вот её поглотить.

И у меня не было права тонуть у неё на глазах.

Поэтому я загнала этот вой куда-то глубоко внутрь, стиснула зубы так, что заныли скулы, и заставила голос звучать ровно — хотя всё внутри меня кричало, разрывалось, истекало кровью.

— Неси их в машину, — сказала я мужу, указав на сумки, стоявшие у порога. — Хочу, чтобы ты запомнил тяжесть этих сумок и тяжесть того, что сделал с нами, до конца своей жизни.

Он лишь равнодушно пожал плечами — и от этого жеста, такого пустого, такого безразличного, мне стало ещё больнее. Но я пообещала себе, что выстою, вытерплю, выдержу.

Однажды я заставлю его обо всем пожалеть.

В последний момент, уже у самой двери, Аглая вдруг вырвала свою ладошку из моей и метнулась назад, к этажерке. Там лежала её любимая панамка — жёлтая, с вышитыми подсолнухами, из которой она не вылезала все лето. Схватив её, она крепко прижала панамку к груди, будто это была последняя ниточка, связывающая её с прежней, ещё не разрушенной жизнью.

Мы ехали молча.

Я сидела рядом с ним, вжавшись в кожаное сиденье, и смотрела в окно — на проносящиеся мимо фонари, на чужие освещённые окна, за которыми, наверное, кто-то ужинал сейчас всей семьёй, ничего не подозревая о том, как легко это счастье может рассыпаться в один вечер.

Аглая сзади уже не плакала — просто смотрела перед собой пустыми, вымотанными глазами, продолжая прижимать к груди свою жёлтую панамку.

А я старалась просто дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Знала, что если позволю себе хоть на секунду задуматься о том, что происходит — сорвусь. Сломаюсь. Рухну.

А я не хотела, чтобы предатель видел меня такой — жалкой, ничтожной, плачущей. Не хотела, чтобы такой меня видела моя дочь.

Петя остановился метрах в ста от вокзала. Заглушил двигатель. И повернулся ко мне — неторопливо, вальяжно, будто у нас было полно времени для этого разговора.

В его взгляде читалась смесь жалости и снисходительности. Так смотрят на старую вещь перед тем, как выбросить её на помойку — без злобы, просто с лёгким сожалением, что она отслужила своё.

— Я не хотел, чтобы всё вышло вот так резко, Мышка, — произнёс он почти сочувственно. — Но получилось как получилось. Ты была хорошей женой. Правда. Но я никогда не собирался жить с тобой долго и счастливо.

Он окинул меня взглядом — с головы до ног, будто оценивая товар.

— Ты просто посмотри на себя. Ты мне совершенно не соответствуешь. Деревенская простушка, серая мышка, с которой стыдно показаться на людях. У тебя даже имя колхозное — Алевтина!

Я прикусила губу так сильно, что почувствовала солоноватый привкус крови во рту. Молчала. Потому что любое слово сейчас грозило превратиться в крик, перейти в истерику.