Книга Свадьба бывшего, страница 90 – Ольга Слободская

— Глеб знает?

— Глеб знает про фотографии. Семь лет. Он тогда их видел, через моё плечо. Я ему ничего не говорил про остальное. Скажу, что надо проверить камеру по рабочему вопросу.

Я кивнула. Миша у парапета смотрел в бинокль на теплоход «Пётр Чайковский», который отходил от причала, и махал рукой людям на палубе.

— Как ты вчера дома? — спросила я.

Макс помолчал.

— Она не спала. Сидела на кухне. Спросила, где я был так долго. Я сказал: на объекте в Богородске авария, трубу прорвало, затопило котлован. Она сказала: бедный. Поставила мне чай. Пошла спать. — Он смотрел на реку. — Я лежал рядом с ней до утра. Она спала. Дышала ровно. Я лежал и думал: это та женщина, которая три года мыла маму. Которая в больнице сидела ночами. Которая меня встретила в аэропорту, когда я с Ямала прилетел, с цветами, хотя мы тогда были почти незнакомы. И это та женщина, которая стояла с камерой у кровати, на которой…

Он замолчал.

— Мы ещё не знаем, — сказала я.

— Знаем, Кать.

— Не знаем. Мы думаем. Это разные вещи.

Он повернулся ко мне.

— Ты её защищаешь?

— Нет. — Я покачала головой. — Я хочу, чтобы мы не ошиблись. Один раз уже ошиблись. Ты ошибся, когда поверил фотографиям. Я ошиблась, когда поверила ей. Я больше не хочу ошибаться. Я хочу знать.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Ты стала другой, — сказал он.

— Я стала мамой, Макс. Мамы не имеют права ошибаться. По крайней мере, так им кажется.

Миша прибежал от парапета, раскрасневшийся, с биноклем на шее.

— Дядя Максим! А вы на Ямале белых медведей видели?

— Видел одного, — сказал Макс. — Издалека. Он пришёл к нашему посёлку весной, когда лёд сошёл, искал еду. Мы все сидели в вагончиках, нам запретили выходить. А он ходил между вагончиками, большой, жёлтый немножко, не белый, и нюхал всё. А потом нашёл ящик с консервами, который повар забыл убрать, разломал его лапой, как картонку, и съел тушёнку. Банки прокусил. Двадцать банок. И ушёл.

— Прям прокусил? Зубами?

— Зубами. У него зубы как ножи.

— Ого, — сказал Миша. — А ещё что видели?

— Песца. Он у меня перчатки украл. Я их на крыльце сушить положил, а он пришёл ночью и утащил. Одну. Вторую оставил. Я потом месяц в одной перчатке ходил, пока новые не привезли.

Миша захохотал, запрокинув голову, закрыв глаза. Так, как смеётся Макс. Я посмотрела на Макса. Он смотрел на Мишу, и у него было то самое лицо, как вчера ночью на кухне. Как будто он видит что-то очень большое и очень хрупкое.

— А северное сияние? — спросил Миша.

— Каждую зиму. Почти каждую ночь. Оно бывает зелёное, и розовое, и фиолетовое. Оно двигается, как занавеска на ветру. И тихое. Ни звука. Ты стоишь в минус пятьдесят, у тебя ресницы смерзаются, а над тобой всё небо горит, и тихо-тихо.

Миша смотрел на него, не мигая.

— Как у папы, — сказал он.

Макс замер.

— Мой папа тоже там, — сказал Миша, серьёзно, доверительно, понизив голос, будто сообщал секрет. — Ну, не на Ямале, на полюсе. На секретной станции. Вы же сами сказали. Он тоже видит северное сияние каждую ночь. И белых медведей. И у него, наверное, тоже песец перчатки украл. — Он подумал. — Может, вы с ним знакомы? Вы же тоже полярник почти.

Ветер дул с Волги. Медведь-шарик качался над Мишиной головой. Где-то на ярмарке играла гармонь, и пели частушки, громко, весело, про милого, который уехал.