Книга Ценнее времени, страница 57 – Алисия Райт

Дома я собрал вещи. Механически, толком не задумываясь. Складывал рубашки, джинсы, носки. Все было вроде бы моим, но и чужим одновременно. Все было неважным.

С самого утра я хотел вновь броситься к ней, чтобы поймать ее до того, как она уйдет на учебу. Но я был нужен дома. Отцу нужна была моя помощь с последней подготовкой, и я не мог уйти.

За час до отъезда, когда все сумки были готовы, а в нашу квартиру уже заселялись чужие мне люди, я сел за стол и достал лист бумаги. Рука дрожала. Я писал и вычеркивал, писал и снова вычеркивал. Взял новый лист, оставляя несколько важных строк, коротких, кривых, как и моя жизнь в последние месяцы.

«Света. Я уезжаю. Прости меня. За все. За тот вечер. За то, что не выслушал, обвинил. За то, что не пришел раньше. Я не знаю, когда вернусь. Может, несколько месяцев, может, дольше. Но я хочу, чтобы ты знала: ты была самым важным, что случилось со мной в этом городе. И в этой жизни.

Вот адрес, по которому мы будем какое-то время находиться в Германии, пиши, пожалуйста, сюда.

Твой Андрей».

Я сложил лист пополам и пошел к ее дому. Ее не было. Дверь открыл Юрий Семенович. Он, как всегда, оглядел меня хмурым недоверчивым взглядом.

— Светки нет, — сказал он, не здороваясь.

— Я знаю, — я протянул лист. — Передайте ей, пожалуйста. Я уезжаю в Германию. На лечение для мамы.

Он взял письмо. Посмотрел на меня внимательно, будто впервые видел.

— Передам, — сказал он наконец и начал закрывать дверь. — Удачи и скорейшего выздоровления твоей маме.

Дверь захлопнулась. Я остался стоять на площадке, глядя на запертую дверь. За ней была ее жизнь, ее комната, ее запах. А я уходил.

Пришло время уезжать. Машина уже была загружена нашими вещами. Пару любопытных соседей, которых я так и не запомнил, вышли нас провожать. Я занял место позади, рядом с мамой. И пока машина выезжала со двора, я неотрывно смотрел на свой оставленный мотоцикл. Переживет ли он зиму, если я вернусь позже? В гараже бы пережил, а так, под открытым небом… что ж, это сейчас меня уже не волнует. Я злюсь на себя за то, что не поговорил с ней, когда еще была возможность. Дождался бы. Да пусть даже при этом несносном Толике… плевать. Я должен был. Но я струсил. А теперь уже поздно.

Самолет взлетел днем, точно по расписанию. Я впервые летел на нем, как и моя семья. Уставился в иллюминатор и наблюдал, как уменьшается город, как дома превращаются в точки, а точки в ничто, скрытое густыми облаками.

Германия встретила нас совсем не так радужно, как я ожидал. Здесь было ощутимо прохладнее, чем в теплом Ейске, люди кругом суетились, и говорили на чужом языке. Ну а чего я еще ожидал..?

Маму положили в клинику, а мы попали в маленькую квартиру, которую снял для нас какой-то фонд. Все было чистенько, аккуратно, но как-то безлико. Как в гостинице. Как в жизни, которая мне не принадлежала.

Я писал ей каждый день. Брал бумагу, садился у окна и выводил буквы. Просил прощения. Рассказывал про маму, про клинику, про то, как здесь все по-другому. Спрашивал, как она. Спрашивал, помнит ли наши встречи, беседы под ивой. Писал, что тоскую по ней. Писал, что жду встречи.

Я отправлял письма одно за другим. Каждый день. И каждый день спрашивал на почте не приходило ли письмо на наш адрес. Но ничего не приходило.