Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 23 – Полина Раевская

Люди не должны быть удобными, они должны быть интересными, любимыми, теми, с кем все внутри горит и поет. У меня от Тимурки горело и пело, и я не хотела это упускать, но навязываться сильнее, чем уже в какой-то степени навязалась — извините, но нет. Кто из нас, в конце концов, мужчина?! Ход теперь за ним.

В ожидании этого хода прошла почти вся ночь. Тимур вернулся в вагон и, даже не взглянув в мою сторону, забрался к себе на полку, где благополучно вскоре уснул, а я, как дура, лежала и ловила в стуке колес да разномастного храма, звук его дыхания и любое маломальское движение, хоть и понимала, насколько это бестолковое занятие.

Ближе к утру, измаявшись, сходила в жутчайший на моей памяти туалет, привела себя влажными салфетками в какое-то подобие порядка и забылась поверхностным сном, после которого теперь чувствую себя развалиной.

Надо вставать.

Заставляю себя выползти из-под простыни, потягиваясь кошкой, чтобы хоть немного вернуть тело к жизни, но похоже, это задача со звездочкой. После вчерашнего мышцы, будто окаменели, обидчиво посылая меня к черту. Что ж, понимаю, я сама не в восторге.

Едва сдерживая стон, прогибаюсь в пояснице. Клянусь, совершенно без задней мысли! Она приходит мгновением позже, и я, конечно же, не могу не покоситься в сторону боковой нижней полки, где, широко расставив длинные, накаченные ноги, развалился собранный Тимур.

Больше никакого голого торса. Все чинно и благородно: белая футболка, сверху олимпийка от Найк и ноль внимания в мою сторону, будто то, что он чуть не трахнул меня в этом проклятом вагоне, мне приснилось.

Сидит, без особого интереса скролит что-то в телефоне и лениво попивает воду, периодически поглядывая в окно.

Фыркнув едва слышно, закатываю глаза и, подхватив полотенце с зубной пастой, спешу в освободившийся, наконец, туалет.

К черту все! Я тоже отлично умею играть в «похер», особенно, с придурками, набивающими себе цену или что там Тимурка пытается изобразить.

Туалетная вонь и ледяная вода не добавляют моему расположению духа позитивных нот, но зато бодрят не хило. Пулей вылетев из апофеоза двадцатичасовой пытки, быстро прохожу на свое место, собираю постельное белье, стараясь ни на кого не смотреть, и подхватив сразу чемодан, иду к проводнику в начало вагона.

Поезд, как раз, начинает замедлять ход, уже слышны объявления на Павелецком вокзале. Многие, как и я, начинают выползать в проход с чемоданами, и у выхода образуется очередь.

Раздраженно втянув воздух, застреваю в середине вагона и, замерев, пытаюсь смириться с расползающимся внутри разочарованием. К счастью, чувство юмор и рационализм портят мне любую трагедию. Как представлю, что это же пришлось бы сейчас куда-нибудь Тимурку вести, поддерживать в дороге какой-то разговор, неловко договариваться о следующей встрече, опаздывать в первый рабочий день, и уже как-то не так грустно становится.

Когда поезд, наконец, останавливается и люди гуськом начинают продвигаться к долгожданной свободе, я уже готова шагать дальше почти без сожалений. Сжав посильнее ручку чемодана, выхожу из поезда и охреневаю от холода.

Москва встречает не особо дружелюбно: хмурое небо, грозящееся вот-вот разразиться хорошим ливнем, порывистый, холодный ветер, заставляющий поежиться и обхватить себя за плечи.