Книга Мастер теней и его пленница, страница 72 – Эла Завейская

— Морвен, — говорю я.

— Она одна сдерживала Вариуса, — говорит он медленно. — Она первой вскочила, когда лунный нож резал тебе палец.

— Она подарила мне гребень, через который слушает Эллиан, и каждый день проверяла, ношу ли я его.

Он молчит. Его ладонь ложится мне на висок, туда, где весь день сидел гребень.

Я отступаю, чтобы видеть его целиком.

— Теперь слушай меня, Мастер.

Он поднимает голову.

— Ты вернёшь меня к Чаше, — говорю я. — Потому что я сама к ней приду. И кровь дам сама. Две стороны.

— Нет.

— Девяносто одну приводили к Чаше силой. Женская рука в серебряном рукаве лила их кровь в Слезу. Свою кровь ни одна из них не отдавала. Я отдам. — Я кладу ладонь ему на грудь, на белые ветки. — Ты приведёшь меня к Чаше, клятва исполнится, и ты будешь жить.

— Ни я, ни ты не знаем, что Слеза сделает с твоей кровью.

— Я знаю, что иней сделает с тобой. Мне этого хватает.

Он долго смотрит на меня. Под моей ладонью иней тает, и кожа теплеет.

— Чтобы ты жил, я пойду туда, куда ты меня вёз, — говорю я. — Это мои условия.

— Хорошо.

Он лежит и неровно дышит. Я целую его шрамы по одному, вниз, к животу: след стрелы, ожог-звёздочку, повязку на рёбрах. Он вздрагивает под каждым поцелуем.

Я распускаю шнуровку его штанов и стягиваю их вниз. Я приподнимаюсь и немного опускаюсь на него. Мы замираем.

— Ева, — хрипит он. — Ева.

Бёдра у него рвутся вверх. Я кладу ладонь ему на грудь, на иней, и давлю.

— Лежи.

Он ложится. Мышцы на руках натянуты, тени держат. Я опускаюсь до конца, и мы оба выдыхаем.

Под моей ладонью иней тает. Ветки уходят из-под пальцев, кожа теплеет, и его сердце под рубцом бьётся мне в ладонь.

Я двигаюсь медленно. Ритм мой. Когда он подаётся навстречу, я останавливаюсь и жду, пока он ляжет. Когда он ложится, я двигаюсь снова. Через связь я чувствую и его удовольствие, и своё, и у меня дрожат колени.

— Быстрее, — просит он.

— Нет.

Я двигаюсь ещё медленнее. Он запрокидывает голову, и на шее у него вздуваются вены.

— Ева. Пожалуйста.

Я наклоняюсь к его лицу. Волосы падают ему на щёки.

— Скажи, чей ты.

— Твой, — говорит он. — Твой. Весь.

Я ускоряюсь, опираюсь обеими ладонями ему на грудь и беру своё, и через связь он получает всё, что беру я.

Край приходит к нам обоим сразу. Я кричу. Он рычит моё имя вслух, и тени у изголовья отпускают. Руки у него свободны. Он хватает меня за бёдра, вжимает в себя и держит, пока нас обоих трясёт.

Потом я лежу у него на груди. Он гладит мне спину от затылка до поясницы. Под щекой у меня стучит его сердце. Под ладонью тёплая кожа.

Я поднимаю ладонь. Иней проступает снова, ветка за веткой, медленнее, чем днём.

Я кладу ладонь обратно.

* * *

Свеча на столе догорает.

— Вечером я пела Шайре бабушкину колыбельную, — говорю я ему. — Я нарочно сфальшивила, и Шайра спела строку правильно, даже не подняв головы. А Моррис эту песню не узнал, и гхола тоже.

Пальцы у меня на спине останавливаются.

— Дальше, — говорит он.

— Ковш Королевы — это Большая Медведица. Королева видела наше небо.

— Муж в ошейнике зовёт королеву своей женой. Он с твоей земли.

— «Ки-и-ира». Когда Моррис тянул «Е-е-ева», рука Шайры ложилась на клинок. Вчера на суде моё имя тянул Вариус, и её рука легла туда снова.

— У нижних ворот стражница отступила перед Шайрой дальше, чем перед Матроной, — говорит он. — А другая опустила клинок.