Книга Пламя греха, страница 174 – Лаура Пеллегрини

— Прекрати! — выпаливаю, резко поворачиваясь к нему. — Я не хочу больше слышать ни слова на эту тему.

Он обхватывает моё лицо ладонями и притягивает меня ближе.

— Его зовут Лука Гальярди, и…

— Дамиано! — Я в ярости. Убираю его руки с лица и двумя пальцами вытираю щёку. — Я не буду встречаться с твоим адвокатом, потому что это не потребуется, — говорю, не оставляя места для возражений.

— Анджела всё знает, — продолжает он, словно моё разочарование — всего лишь игрушка. — Она сможет тебя направить и… станет твоим наставником.

— Проклятье! — выпаливаю я, толкая его и сдерживая желание ударить по лицу. — Я никогда не займу твоё место, потому что оно мне не нужно! Ты Греко, а не я, а Греко не так-то легко убить, понятно?!

На его прекрасных губах появляется лёгкая улыбка, и он отводит прядь волос с моего лица.

— Ты не хочешь моего места?

— Даже мёртвой.

— Даже виллы «Никс»?

— Нет.

— Почему?

— Потому что твои вещи — это ты, и если с тобой что-нибудь случится, я… я никогда не смогу жить с тобой повсюду.

Его рука обвивает мою талию, сжимает, и в одно мгновение я оказываюсь верхом на его бёдрах. Юбка давит мне на бёдра, а во взгляде Дамиано проскальзывает зловещая тень. Он перебирает пальцами мои распущенные волосы.

— Просто хочу, чтобы ты знала, что ты не останешься ни с чем.

— Твои объяснения излишни. Я знаю, как бывает, так же как знаю, что ты заботишься о нуждах тех, кто остался, когда…

Его указательный палец касается моих губ.

— Есть ещё кое-что.

— Что? — шепчу я.

Он резко придвигает меня ближе, играя с голой кожей моего бедра.

— Я сделал татуировку через два года после твоего отъезда. У меня не было сомнений, когда мне пришлось выбирать лицо моей Медузы, которое я ношу на спине. Это была ты. Всегда была ты. Как бы я тебя ни ненавидел, я хотел, чтобы ты была на мне, вместе, всегда.

Я глотаю воздух.

— Зачем ты мне сказал…

— Какое значение имеют мои слова? Важно только настоящее, и теперь ты здесь, со мной.

— Дамиано…

— Таким, как я, не суждено дожить до того, чтобы оглянуться и полюбоваться воспоминаниями, но я хочу сказать тебе одну вещь: если бы мог, я бы хотел состариться вместе с тобой, сидя в саду и наблюдая закат над Эгадскими островами. Ты бы хвалила предпринимательские способности наших детей, а я бы ругал их за несомненную глупость, проклиная день их появления на свет, но мы бы любили друг друга так же сильно. Морщинистые и старые, всегда готовые поспорить, даже с нашими зубными протезами.

Я смеюсь.

— Ты, как никто другой способен разрушать прекрасные вещи, — говорю сквозь

смех.

— Ну, это физиология... Зубы обычно первыми выпадают, — возражает он.

— Наши дети, да? — спрашиваю я, поглаживая его по щеке.

— Два мальчика, да.

Я качаю головой.

— Женщины — самые опасные, и ты это знаешь.

— Никаких женщин, Людовика, иначе мне придётся устроить кладбище в саду, ну же!

Я снова смеюсь, и Дамиано смеётся вместе со мной.

— Мальчик и девочка, — говорю я, теряясь в его глазах.

— Боже мой, ты хочешь моей смерти?!

— Нет, я просто хочу любить тебя, безмерно, безумно, до потери рассудка, — признаюсь я, целуя его в губы.

Дамиано

В саду виллы царит тишина, когда мы проходим через ворота, и я вспоминаю, как впервые оказался здесь. Мой отец хотел купить дом в Хэмптоне, чтобы время от времени привозить сюда семью на отдых. Когда я впервые увидел этот дом, он показался мне огромным, но в детстве так всегда бывает: восприятие окружающего мира зависит от нас самих и соотносится с нашими размерами. Я видел виллу такой же, каким мне казался Сальваторе, но теперь всё изменилось. Тогда я был всего лишь сопляком, а теперь я мужчина, и, глядя на покатые крыши, широкие окна на бледно-жёлтого цвета стенах, я не испытываю ничего, кроме жгучей и инстинктивной ярости. Я бывал здесь тысячу раз, но никогда, как сейчас, не осознавал, насколько время способно изменить вещи.