Книга Пыль в доме, страница 100 – Харитон Мамбурин

— Вставай, гребаный шпион… — с этими словами он начал меня поднимать, — Гребаный русский шпион. Вставай и иди. Иначе…

Что «иначе» он показал — неровную широкую заточку из листа металла с рукоятью, обмотанной изолентой.

— Я не шпион… — мне оставалось только подняться, опираясь плечом на стену. Это было не так-то просто сделать со связанными руками.

— Кому ты рассказываешь, ублюдок! — резко придвинувшись, псих ткнул меня острием заточки под ребра, — Шевелись! Делай всё точно так, как я тебе говорю, иначе сдохнешь здесь, в муках!

«Шевелись». Странное выражение для того, кто находится в каменном мешке, пока ты, получив в связанные руки похудевшую упаковку газет, больно режущую тебе веревкой неловко сомкнутые пальцы, не понимаешь, что кроличья нора куда глубже, чем тебе казалось. Что это не просто помещение — из него есть ход дальше. Узкий, самодельный, короткий… но есть. А там…

…там был поворот. Выход в узкий забетонированный перешеек, пахнущий сыростью, темный, со слегка чавкающим под ногами мхом. Потом пришлось подниматься по самодельной короткой лестнице, получив стимулирующую угрозу, что если попробую шутить шутки, то мне вспорют бедренную артерию. Затем, поднявшись выше, я очутился в узкой пустой каверне, по которой пришлось перемещаться на четвереньках…

Путь был не так уж далек, если бы его можно было пробежать на ногах в полный рост, только вот приходилось ползти, приседать, протискиваться и наклоняться. Всё это сопровождалось негромкими сдавленными угрозами сзади и моим усугубляющимся горьким пониманием, что это — дорога в один конец.

У этого человека тут было натуральное жилое пространство, изолированное от города. Укрытие, в котором он провел годы, копаясь в старых газетах и никому не показываясь на глаза. Из таких мест не выпускают заложников, тем более, «русских шпионов».

Сдаваться без драки я не собирался, но начинать последний бой с вооруженным человеком, которого даже не вижу, было бы глупой и смертельной ошибкой, тем более, с руками, занятыми старой бумагой. Мне требовалось хоть немного больше контроля над происходящим. Хотя бы его нормально увидеть перед тем, как гад получит от меня пинок длинной молодой ногой!

Мои планы ушли ближайшему коту под хвост, потому что, как только мы оказались в еще одном освещенном просторном помещении, мой мир снова вспыхнул чернотой и болью в затылке, после чего всё погасло. Хитрый ублюдок снова меня вырубил.

Интерлюдия

Ненависть — очень странная штука. Это чувство может становиться сильнее безо всякой взаимности, даже без малейшего участия того, на кого она направлена. Такая вот штука, эта ненависть, очень деструктивная… но… Но, несмотря на свою природу, ненависть может поддержать тебя там, где всё остальное не справится.

Джим не справился с самого начала. Он не предназначен был справляться, он был просто журналистом-неудачником, решившим, что двадцать пять лет — самое время, чтобы сделать резкий поворот. Двадцать лет назад он надел свой единственный костюм, откусил половину последнего сэндвича, припрятав остаток на вечер, а затем пошёл наниматься в «Меридиан». Пожимать руки, улыбаться, с достоинством уверять в своей ресурсности и пользе, которую он принесет корпорации.

Ему поверили. Сэндвич его не дождался.