Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 436 – Уильям Уилки Коллинз

— Да уж, Рокко, весьма достойные слова, только я их не могу повторить. Положим, ты и вправду не ставишь деньги ни во что – тогда объясни мне, почему ты так хочешь, чтобы Маддалена и Фабио поженились? Ей предлагали руку и сердце люди победнее, и ты об этом знаешь, но раньше тебя нисколько не интересовало, примет ли она предложение.

— Я уже намекал тебе, в чем дело, – несколько месяцев назад, когда Фабио только появился у нас в мастерской.

— Должно быть, намек был слишком уж тонок, брат; не мог бы ты сегодня выразиться прозрачнее?

— Могу, пожалуй. Прежде всего, позволь заверить тебя, что у меня нет никаких возражений против этого молодого человека. Пусть он и несколько непостоянен и нерешителен, однако неисправимых недостатков я у него не заметил.

— Довольно холодная похвала, Рокко.

— Я бы отзывался о нем теплее, если бы он не имел отношения к недопустимым злоупотреблениям и чудовищной несправедливости. Всякий раз, когда я думаю о нем, я думаю и о том, что само его существование – оскорбление для Церкви; и если я говорю о нем холодно, то лишь по этой причине.

Лука поспешно отвел взгляд от брата и принялся рассеянно пинать обломки мрамора, рассыпанные по полу вокруг.

— Теперь я вспомнил твои намеки, – проговорил он. – Я понимаю, что́ ты имеешь в виду.

— Тогда ты знаешь, – отозвался священник, – что лишь часть состояния Фабио д’Асколи принадлежит ему честно и неоспоримо, а другая его часть унаследована от гонителей Церкви и расхитителей ее имущества…

— Вини в этом его предков, но не его самого.

— Я буду винить его, пока он не вернет похищенное.

— А откуда ты знаешь, было ли это и в самом деле хищение?

— Я изучил свидетельства о гражданских войнах в Италии тщательнее прочих и знаю, что предки Фабио д’Асколи, воспользовавшись слабостью Церкви, осмелились посягнуть на ее богатства и присвоили их. Мне известно, как в те бурные времена раздавали титулы и земли – либо из страха, либо по подложным документам, на которые закон закрыл глаза. Деньги, полученные таким образом, я считаю похищенными и заявляю, что они должны быть и будут возвращены Церкви, у которой их отняли.

— А что говорит на это Фабио, брат?

— Я с ним об этом не разговаривал.

— Почему?

— Поскольку еще не имею на него никакого влияния. А когда он женится, жена будет иметь влияние на него – пусть она и поговорит.

— Ты имеешь в виду Маддалену? Откуда ты знаешь, что она поговорит с ним?

— Разве не я учил ее всему? Разве она не понимает, каков ее долг перед Церковью, в лоне которой ее воспитали?

Лука смущенно помолчал и, прежде чем снова заговорить, отступил на шаг-другой.

— А эти похищенные деньги, как ты их называешь, – много ли их? – встревоженным шепотом спросил он.

— На этот вопрос, Лука, я смогу ответить через некоторое время, – отвечал священник. – А пока довольно того, что тебе известно все, о чем я обещал тебе сообщить в начале беседы. Теперь ты знаешь, что если я желаю этого брака, то лишь по побуждениям, совершенно не связанным с корыстью. Если завтра все богатства, которые обманом отняли у Церкви предки Фабио, вернутся Церкви, ни единого гроша из них не попадет ко мне в карман. Я бедный священник и останусь таким до конца своих дней. Вы, мирские воины, бейтесь за свое жалованье, а я воин Церкви и буду биться за свои цели.