Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 426 – Уильям Уилки Коллинз

Войдя в комнату, я сначала вздрогнул при виде скелета, а потом, еще сильнее, при виде пса. Старик-слуга оба раза наблюдал за мной с сардонической улыбкой.

— Не бойтесь, они оба одинаково мертвые, – заметил он и оставил меня мыть руки.

Поскольку я обнаружил, что в моем распоряжении лишь немногим больше пинты воды, и так и не сумел найти, где хранят мыло, омовение вышло кратким. Прежде чем покинуть комнату, я снова посмотрел на чучело пуделя. На подставке, на которой он был закреплен, я заметил выцветшую надпись «Скарамучча», – очевидно, на эту комическую итальянскую кличку пес отзывался при жизни^[57]. Больше никаких надписей не было, однако я заключил, что пес, должно быть, был любимцем профессора и тот держал чучело животного в спальне в память о былых временах.

«Кто бы мог подумать, что у столь великого философа столь нежное сердце?!» – подумал я, покидая спальню, и вернулся вниз.

Профессор закончил завтракать и выразил желание без промедления приступить к позированию, поэтому я достал мелки и бумагу и тут же принялся за работу – я сидел на одной стопке книг, профессор на другой.

— Как вам анатомические экспонаты в моей спальне, мистер Керби, – правда, хороши? – спросил старый господин. – Заметили ли вы весьма удачный и оригинальный препарат кишечных ганглиев? Им посвящена важная глава моего великого труда.

— Боюсь, вы сочтете меня крайним невеждой, – отвечал я, – но я понятия не имею, как выглядят кишечные ганглии, и не узнаю их, если увижу. Особенное любопытство в вашей комнате вызвал у меня другой предмет, – пожалуй, он более соответствует уровню моих скромных познаний.

— Что же именно? – спросил профессор.

— Чучело пуделя. Полагаю, он был вашим любимцем?

— Моим? Нет-нет, он был любимцем одной молодой дамы еще до моего рождения – и это был поистине выдающийся пес. Полагаю, мистер Керби, жизненное первоначало у этого пуделя выражалось с исключительной силой. Он дожил до поразительно преклонных лет и был настолько умен, что сыграл важную независимую роль в одной истории из тех, какие вы, англичане, называете «романтикой реальной жизни»! Если бы я только мог препарировать этого пуделя, я бы включил его в свою книгу: с него у меня началась бы глава о жизненном первоначале у животных.

«Пожалуй, меня ждет интересный рассказ, – подумал я, – если только я не позволю профессору уклониться от темы».

— Его следовало бы упомянуть в моем великом труде, сэр, – продолжал профессор. – Скарамучча достоин занять место среди примеров, подтверждающих мою новую теорию, но, увы, он умер еще до моего рождения. Хозяйка Скарамуччи передала его – чучелом, в чем вы убедились, когда были в спальне, – на хранение моему отцу, а ко мне он перешел по наследству. Кстати, о собаках, мистер Керби: я установил вне всяких сомнений, что плечевое нервное сплетение у людей, умерших от водобоязни… однако постойте! Лучше я вам его покажу, как оно есть, препарат у меня наверху, под умывальником.

И профессор поднялся со стопки книг. Миг – и он отправил бы слугу за «препаратом», и все мои надежды услышать его рассказ пошли бы прахом. Рискуя обидеть профессора, я взмолился, чтобы он не шевелился, иначе я, чего доброго, испорчу рисунок. Это заставило его опомниться, но, к счастью, не рассердило. Он сел на место, и я снова заговорил о чучеле пуделя – отважно попросил хозяина дома рассказать мне историю, с которой был связан этот пес. У профессора из-за этой просьбы, похоже, сложилось неутешительное мнение о моих интеллектуальных пристрастиях, однако он пошел мне навстречу и поведал – не без утомительных отступлений о своем великом труде – историю, которую я предлагаю озаглавить «Желтая маска». Теперь, когда я набросал в общих чертах особенности характера и речи профессора, мне, наверное, нет нужды упоминать, что я перескажу эту историю, как и предыдущую, и «Сестрицу Розу», своими словами и в соответствии со своими представлениями о ходе сюжета, – разумеется, я не стану ничего прибавлять к фактам, однако помещу их в рамки, продиктованные уместным объемом моего сочинения.