Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 397 – Уильям Уилки Коллинз

Единственной из моих надзирателей, с кем мне удалось свести подобие знакомства, была мать Марта. Внешность ее была лишена привлекательных черт, но она была женщина простая, добродушная, любительница посплетничать и любопытная сверх всякого вероятия. Она провела в обители всю жизнь, совершенно свыклась с монастырским укладом, ничуть не возражала против однообразия своих занятий, отнюдь не стремилась повидать мир своими глазами, однако, с другой стороны, жадно впитывала все сведения о нем от других. Не было ни одного вопроса обо мне самом, о моей жене, детях, друзьях, профессии, доходе, разъездах, любимых развлечениях и даже любимых грехах, который женщина могла бы задать мужчине и который не задала бы мне мать Марта своим тишайшим, нежнейшим голоском. В том, что касалось ее призвания свыше, она обладала глубокими разносторонними познаниями, но во всем прочем была сущее дитя. Я постоянно ловил себя на том, что разговариваю с ней точь-в-точь как дома со своими дочками.

Надеюсь, никто не подумает, будто такое мое описание унизительно для бедной монахини. Я никогда не перестану от всей души благодарить мать Марту по двум причинам. Она была единственной в монастыре, кто искренне стремился, чтобы ее присутствие в приемной было для меня по возможности приятным, и по доброте своей рассказала мне историю, с которой я намерен познакомить читателя на этих страницах. За это я в большом долгу перед матерью Мартой и не собираюсь об этом забывать.

Обстоятельства, при которых я услышал эту историю, можно передать в немногих словах.

Я впервые в жизни видел монастырскую приемную, и ее убранство было мне в новинку. Когда я вошел в свою импровизированную мастерскую, то огляделся с интересом. Мало что могло пробудить здесь чье-то любопытство. Пол был застелен дешевыми ковриками, потолок побелен обычной известкой. Обстановка была самая простая; в задней части стояли скамья для молитвы и дубовый книжный шкаф, покрытый изысканной резьбой и сплошь инкрустированный бронзовыми крестиками; больше здесь не нашлось полезных предметов, носивших отчетливые черты монастырского быта. Что до украшений, я не сумел оценить их по достоинству. Висевшие по стенам раскрашенные гравюры с изображениями святых с золочеными круглыми, будто тарелки, нимбами вокруг головы не вызвали у меня ни малейшего интереса; я не углядел ничего особенно впечатляющего в двух простых маленьких алебастровых чашах для святой воды, прикрепленных одна у двери, другая над камином. Признаться, единственным предметом обстановки, показавшимся мне хоть сколько-нибудь любопытным, было старое, источенное жучком деревянное распятие, выполненное в самой грубой манере и висевшее в простенке между окнами. Подобную нелепую, топорную поделку, пожалуй, не стоило бы выставлять напоказ в этой чистенькой комнате, и поэтому я заподозрил, что с распятием связана какая-то история, и решил при первом же случае поговорить об этом со своей приятельницей-монахиней.

— Мать Марта, – сказал я, дождавшись паузы в лавине милых наивных вопросов, которыми она меня, по своему обыкновению, осыпала, – я смотрел на то грубое старинное распятие между окнами и решил – наверняка эта диковина…

— Что вы, что вы! – воскликнула монахиня. – Нельзя называть его диковиной, мать настоятельница говорит, это реликвия!