Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 37 – Уильям Уилки Коллинз

Когда мы обо всем договорились, наш юный джентльмен вернулся к мисс Рейчел.

Всю первую половину дня они раскрашивали дверь. Пенелопа, как ей было велено, стояла рядом и смешивала краски, а миледи с приближением второго завтрака входила и выходила из комнаты, приложив к носу платок (в этот раз «составом» пользовались как никогда широко) и безуспешно пытаясь оторвать живописцев от творческого процесса. Только в три часа пополудни они сняли наконец фартуки, отпустили Пенелопу (пропитавшуюся составом с ног до головы) и привели себя в порядок. Они своего добились: дверь ко дню рождения была расписана, и им было чем гордиться. Нельзя не признать: грифоны, купидоны и им подобные были необычайно хороши собой, но набралось их так много, они утопали в таких ярких цветах и причудливых узорах, их позы были столь неестественны, а движения хаотичны, что от всего этого красочного зрелища потом часами кружилась голова. Если ко всему этому я присовокуплю, что по окончании работы Пенелопу на кухне вырвало, то вовсе не потому, что состав мне не нравится. Нет-нет, когда состав высох, он перестал вонять, и если Искусство требует подобных жертв, то (хотя Пенелопа и приходится мне родной дочерью) принесем Искусству эту жертву!

Мистер Франклин перекусил и отправился во Фризингхолл – привезти, как он сообщил миледи, своих кузин. А заодно – и Лунный камень, о чем, впрочем, известно было только ему и мне.

В такие праздничные дни мне предназначалось занять место у буфета и распоряжаться во время обеда, а потому в отсутствие мистера Франклина мне было о чем подумать. Проследив, какое вино подается к столу, я произвел смотр мужской и женской прислуги, которой предстояло подавать на стол, и ушел к себе собраться с мыслями до приезда гостей. Затянувшись (вы знаете чем) и заглянув в книгу (вы знаете какую), я пришел в себя и телесно, и душевно. И погрузился – нет, не в сон, а в задумчивость, из которой меня вывел топот копыт. Подойдя к двери, я увидел въезжавшую в ворота кавалькаду, состоявшую из мистера Франклина, его кузена, двух кузин и сопровождавшего их грума старого мистера Эйблуайта.

Мистер Годфри поразил меня тем, что, как и мистер Франклин, был он явно не в духе. Тем не менее он, как обычно, пожал мне руку и сказал, что очень рад видеть своего старого друга Беттереджа в добром здравии. Был он, по какой-то непонятной мне причине, угрюм, и на мой вопрос, как он нашел своего отца, последовал короткий ответ: «Он ничуть не изменился». Зато кузины, не в пример брату, были веселей некуда. Рослые, светловолосые, румяные, ростом они не уступали мистеру Годфри; про таких, здоровых душой и телом, говорят: «Кровь с молоком». Ноги бедных лошадей буквально подгибались под ними, и когда они (без посторонней помощи) спешились, то, поверьте, подпрыгнули на гравии, точно резиновые мячи. Каждая их фраза начиналась с заглавного «О-о!»; все их действия сопровождались громоподобным смехом – хохотали они по любому поводу; все, что происходило вокруг, вызывало у них истошный визг и хихиканье. «Хохотушки» – вот как я бы их прозвал.

Воспользовавшись неимоверным шумом, производимым этими юными хохотушками, я обменялся в холле парой слов с мистером Франклином.

— Благополучно довезли брильянт, сэр?