Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 202 – Уильям Уилки Коллинз

Это соображение показалось мне тем более убедительным, что и мне оно тоже приходило в голову.

— Что же касается письма, – продолжал стряпчий, взяв в руки исповедь Розанны Спирмен, – то оно, понятно, наводит вас на печальные мысли. Охотно верю, что вы не решаетесь анализировать его с объективной точки зрения. Другое дело – я. Этот документ, как и любой другой, я рассматриваю, основываясь на своем юридическом опыте. Даже если оставить в стороне тот факт, что женщина была воровкой, ее письмо доказывает: Розанна Спирмен, по ее собственному признанию, была весьма искушенной обманщицей, а потому у меня есть все основания подозревать, что она сказала вам не всю правду. Не стану сейчас рассуждать о том, что она могла сделать, а чего не могла. Скажу лишь, что, если Рейчел заподозрила вас только из-за ночной рубашки, девяносто девять шансов против одного, что вашу рубашку показала ей Розанна Спирмен. В своем письме она признается, что ревновала вас к Рейчел, что подменяла розы в вазе, что надеялась на то, что вы с Рейчел находитесь в ссоре. Не стану задаваться вопросом, кто украл Лунный камень (преследуя свою цель, Розанна Спирмен украла бы не один, а полсотни лунных камней); скажу только, что исчезновение брильянта давало шанс этой влюбленной, раскаявшейся воровке поссорить вас с Рейчел на всю жизнь. Вспомните, ведь тогда она еще не приняла решение уйти из жизни. И я со всей уверенностью утверждаю: по своему характеру и по тому положению, какое Розанна занимала в доме, она вполне могла воспользоваться представившейся возможностью и украсть камень. Что скажете?

— Нечто подобное заподозрил и я, стоило мне открыть ее письмо.

— Вот именно! А когда вы его прочли, вы пожалели это несчастное создание и у вас не хватило духу ее заподозрить. И это делает вам честь, дорогой сэр, это делает вам честь!

— А если окажется, что эта ночная рубашка была на мне? Что тогда?

— Не понимаю, как это может быть доказано, – сказал мистер Брафф. – Но если допустить, что так оно и было, доказать вашу невиновность будет непросто. Однако сейчас касаться этого мы не будем. Сначала давайте посмотрим, только ли из-за ночной рубашки Рейчел вас заподозрила, или же у нее имелись и другие улики.

— Боже, как же хладнокровно вы рассуждаете о том, что Рейчел меня подозревает! – вырвалось у меня. – Какое право она имеет подозревать меня в воровстве даже при наличии улик?!

— Весьма разумный вопрос, дорогой сэр. Этот вопрос вы задали сгоряча, однако в нем есть здравое зерно. То, что вызвало недоумение у вас, вызывает недоумение и у меня тоже. Поройтесь в памяти и скажите мне вот что. Когда вы гостили у леди Вериндер, не произошло ли что-то такое, отчего Рейчел… нет, не усомнилась в вашей чести, а, пусть и безосновательно, поставила под вопрос ваши нравственные устои?

Я так разволновался, что непроизвольно вскочил на ноги. Вопрос стряпчего, впервые после моего отъезда из Англии, напомнил мне: кое-что и в самом деле произошло.

В восьмой главе рассказа Беттереджа говорится о приезде в дом миледи иностранца, человека, никому не известного, у которого было ко мне дело. И вот в чем оно состояло.

В то время я имел глупость (нуждаясь, по обыкновению, в деньгах) взять взаймы некоторую сумму у владельца небольшого парижского ресторана, где я был завсегдатаем. Был назначен срок уплаты долга, и, когда срок этот настал, я не сдержал слова, как, впрочем, это бывает с тысячами честных людей. Я отослал владельцу ресторана вексель, однако подпись моя на подобных ценных бумагах была, к сожалению, хорошо известна, и учесть вексель мой кредитор не смог. С того дня, как я ему задолжал, дела его пошли не лучшим образом, ему грозило банкротство, и его родственник, французский стряпчий, приехал в Англию, разыскал меня и потребовал, чтобы я расплатился. Стряпчий был человеком вспыльчивым, и со мной он повел себя неподобающе резко. Не сдержался и я; к несчастью, моя тетушка и Рейчел находились в это время в соседней комнате и все слышали. Леди Вериндер вошла ко мне и пожелала узнать, что происходит. Француз без лишних слов предъявил ей долговое обязательство и заявил, что из-за меня его родственник, доверившись мне, разорился. Тетушка тут же заплатила ему мой долг и с ним распрощалась. Она, разумеется, слишком хорошо меня знала и французу не поверила. Но от моего сумасбродства она пришла в ужас и выговорила мне за то, что я поставил себя в подобное положение; если б не ее вмешательство, сказала она, у меня были бы большие неприятности. То ли Рейчел узнала об этом от матери, то ли, находясь в соседней комнате, слышала наш разговор – это мне неизвестно. Как бы то ни было, эту историю она восприняла, как ей это было свойственно, очень близко к сердцу. Как она меня только не называла: я и «бездушный», и «бесчестный», и «беспринципный», и «никто не знает, что я вытворю в следующий момент». Иными словами, она наговорила мне такого, чего я еще никогда не слышал из уст юных леди. Размолвка наша продолжалась весь следующий день, однако спустя два дня мне удалось с ней помириться, и я забыл и думать о том, что между нами произошло. Не припомнила ли Рейчел нашу тогдашнюю ссору в те дни, когда я вновь пал – низко пал! – в ее глазах? Когда я рассказал мистеру Браффу всю эту историю, на мой вопрос он ответил утвердительно.