Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 144 – Уильям Уилки Коллинз

Он стиснул руки, взглянул на нее и повернулся в мою сторону. Можно ли передать словами, как мне сделалось не по себе, когда я увидела на его лице то самое трогательное выражение, каким я бывала так очарована, когда он выступал от имени миллионов своих неимущих собратьев с трибуны Эксетер-холла?!

— От дурных привычек избавиться нелегко, Годфри. И все же постарайтесь избавиться от привычки говорить любезности, доставьте мне удовольствие!

— Кому-кому, а вам, Рейчел, я никогда в жизни не говорил любезностей. Готов признать, счастливая любовь иной раз прибегает к языку лести, но любовь безнадежная, моя дорогая, всегда говорит одну только правду.

Он придвинул стул поближе к дивану и, сказав «безнадежная любовь», взял ее за руку. Наступило минутное молчание. Он, который умел взволновать всех, наверняка взволновал и ее. Только теперь, мне кажется, я поняла, чтó он имел в виду, когда, меряя шагами гостиную, повторял: «Я сделаю это сегодня». Увы, даже воплощенная благопристойность не могла бы не догадаться, что в эту минуту он делает именно то, что хотел сделать.

— Разве вы забыли, о чем мы договорились, Годфри, тогда, в саду? Мы договорились, что останемся кузеном и кузиной, не более того.

— Всякий раз, когда я вижу вас, Рейчел, я нарушаю эту договоренность.

— В таком случае не стоит со мной видеться, только и всего.

— Бесполезно! Это условие я нарушаю всякий раз, когда думаю о вас. Ах, Рейчел, вы же сами сказали мне, что теперь вы куда более высокого обо мне мнения, чем когда-либо раньше! Эти дорогие моему сердцу слова не могут не вселить в меня самые радужные надежды. Я лелею мечту, что наступит день, когда ваше сердце наконец смягчится. И не говорите мне, что это безумие! Не лишайте меня мечты, моя любимая! Должен же я хоть чем-то утешаться в жизни!

Голос его дрожал, и он поднес к глазам белый носовой платок. Как в Эксетер-холле! Для полного сходства не хватало лишь публики, одобрительных возгласов и стакана воды.

Даже она, эта черствое существо, была тронута. Я видела, как она немного к нему придвинулась. И не без некоторого участия спросила:

— Вы уверены, Годфри, что и в самом деле так меня любите?

— И вы еще спрашиваете? Каким я был, вы знаете, Рейчел. Позвольте мне сказать, кем я стал теперь. Я утратил интерес ко всему на свете, кроме вас одной. Во мне произошла перемена, которую я и сам не могу объяснить. Поверите ли, благотворительность стала для меня тяжкой обузой; когда я вижу женское благотворительное общество, я готов убежать от него на край света!

Если в летописи вероотступничества и есть что-то равноценное этому заявлению, то могу сказать лишь, что мне – при том, сколько я всего прочла, – подобное заявление на глаза не попадалось ни разу. Я подумала о «Материнском попечительском обществе по переделке отцовских панталон в детские». Я подумала об «Обществе по надзору за воскресным времяпрепровождением служанок». Подумала и о других благотворительных обществах (всех не перечислишь), для которых человек этот являлся несокрушимым оплотом. Я подумала и о правлениях наших женских обществ, что трудятся не за страх, а за совесть и в своих трудах берут пример с мистера Годфри, того самого мистера Годфри, который поносит нашу деятельность, называет ее тяжкой обузой и говорит, что, когда нас видит, хочет поскорей убежать на край света. Мои юные сестры поймут, что такое истинная выдержка, когда я скажу им, чего мне стоило, при моей-то самодисциплине, молча скрывать в эти минуты свое праведное негодование. И в то же время должна справедливости ради сказать, что из дальнейшего разговора я не упустила ни единого слова. Первой заговорила Рейчел.