Книга Мальчик, который рисовал тени, страница 77 – Ориана Рамунно

Выходит, эта троица, Браун, Берт и Адель, отнюдь не замкнутый круг единомышленников, как воображала Бетси. Беккер заметил какие-то трения, – может быть, подчиненные досадовали на Брауна за то, что он притащил их сюда, в anus mundi. И молодых людей можно понять.

— Где вы были в вечер убийства?

Осмунд откусил еще кусочек яблока и с прищуром взглянул на Гуго:

— В своей комнате.

— Ужинали в столовой?

— Вообще не ужинал. Один день в неделю я пощусь. Держу в кабинете яблоки и питаюсь только ими. – Беккер не отводил глаз, держа в руке надкушенное яблоко. – Как там говорится? По яблоку в день – и доктор не понадобится, да?

Гуго внутренне поморщился от неуместной шутки. Он собирался ответить, но на плечо легла чья-то легкая рука.

— Надеюсь, я не помешала?

За спиной стояла Адель и прихлебывала глювайн^[11], глядя на криминолога сквозь поднимавшийся над чашкой парок.

Из окна веранды виднелось покрытое льдом озеро. Синеватая тень быстро ползла вверх по склону горы.

— Вы что-то говорили и я вас перебила?

— Нет-нет, я уже закончил допрос.

— Так вот чем вы здесь занимаетесь! – засмеялась Адель. – Допрашиваете нас!

— Это моя работа.

Интересно, она заметила, что потеряла щипцы? Если да, то потом могла вернуться, поискать и сообразить, что их поднял Гуго.

— Спасибо большое, – сказал он, внимательно следя за ее реакцией.

— За что именно? – Адель дежурно улыбнулась, и Гуго понял, что она натянута как струна.

— За то, что не разболтали, что Гуго Фишер – морфинист.

Она рассмеялась, даже не потрудившись прикрыть рот ладонью. Ей и не нужно, подумал Гуго, – грех это, прятать такую улыбку.

— Не стоит благодарности, – пробормотала она. – Вы делаете это не из прихоти, а по необходимости.

Пианистка закончила играть, и ее сменил оркестр. Гуго узнал звон металлических тарелок, сначала едва слышный, потом все громче и громче. Темп нарастал, каждый инструмент вступал с азартом и мастерством. Наконец все партии слились в зажигательную мелодию. Не такую волнующую и тягучую, как джаз или свинг, конечно. Джаз и свинг отдавали сигаретным дымом, потом и виски, лениво потягиваемым в липком сумраке. Сейчас звучала арийская музыка.

— Как вам Аушвиц, герр Фишер? – Адель принялась отстукивать ритм ногой.

Гуго облизнул губы, вытащил из пачки две последние сигареты, предложил одну Адель.

— Если скажу, что в восторге, сильно покривлю душой, – прямо ответил он, щелкая зажигалкой.

В голубоватом свете блеснул когтистый орел со свастикой – символ неразрешимого противоречия, раздиравшего на части его жизнь.

— А вам самой тут нравится?

Адель торопливо оглянулась; пальцы сжимали сигарету, но фильтр едва касался губ.

— Нет, – прошептала она, убедившись, что никто их не слышит. – Ненавижу это место, я и Ирзее ненавидела, хотя всегда работаю на совесть.

— Чем вы занимались в Ирзее?

Адель усмехнулась. Ее глаза напомнили Гуго зеленые листья на ветру. Она глубоко затянулась и не ответила, только рассматривала свое отражение в оконном стекле.

Гуго посмотрел на собственное, и оно ему не понравилось. Сероглазый трус и честолюбец, пожертвовавший душой ради карьеры. Он вечно балансировал на тонкой грани между тем, что можно говорить, и тем, о чем лучше промолчать, между тем, что можно делать, и тем, о чем лучше забыть. Нацепил нацистскую повязку, спрятавшись за ней, точно за щитом. Будь жива мать, назвала бы его слизняком.