Книга Мальчик, который рисовал тени, страница 45 – Ориана Рамунно

Гуго склонился над трупом и разжал его челюсти.

— Я заметил царапины на слизистой. Не исключено, что Брауна принудили раскусить ампулу. Затем сунули в горло кусок яблока, имитируя удушье.

— Звучит достоверно, – согласился Гутман. – Теперь я скажу, почему тоже склоняюсь к цианиду. Как вам известно, он провоцирует тканевую гипоксию и смерть клеток. Состояние органов Брауна соответствует версии с асфиксией: они налиты вишнево-красной от недостатка кислорода кровью.

Гуго кивнул, смазал подушечки пальцев Брауна тушью, приложил к листу бумаги.

— Продолжайте, – подбодрил он патологоанатома.

— Браун ел незадолго до смерти, его желудок еще полон. Думаю, смерть наступила около восьми вечера, но вряд ли яд попал в организм с едой, иначе он умер бы в столовой. Кстати, как насчет яблока?

— Менгеле скормил огрызок заключенному, чтобы проверить…

— Раз с яблоком все в порядке, похоже, ваша версия подтверждается, – пробормотал Гутман, склоняясь над трупом с пинцетом.

Повозившись, он извлек из слизистой осколок стекла, блеснувший в электрическом свете.

— Его действительно заставили раскусить ампулу. В таком случае, может быть, обойдемся без вскрытия черепа и анализа мозга? Мне кажется, хотя бы эту услугу бедной фрау Браун мы должны оказать.

— Согласен.

Достав лупу, Гуго сравнил отпечатки Брауна с отпечатками, снятыми им с пера. Одинаковые, сомнений не было. Папиллярный узор в форме павлиньего глаза: линии начинались с одной стороны и, образовав завиток в центре, возвращались обратно. Итак, записку в блокноте писал Браун. Гуго вернулся к трупу, указал на царапины на шее и спросил:

— Как по-вашему, от чего они?

— Царапины поверхностные, – ответил Гутман, отсекая образцы органов для помещения в раствор формалина. – Следов борьбы я не вижу. Его оглушили и раздавили во рту ампулу с цианидом. Драки не было.

— Чем его ударили?

— Кожа ободрана. Удар нанесен чем-то маленьким, твердым, неправильной формы. – Гутман начал зашивать разрез.

Гуго наблюдал за его работой. Спина адски болела, внутри беспокойно ворочалась пустота. Он гнал мысли о Йоиле, экспериментах с фосгеном… К черту Небе и его молчаливое пособничество!

— Я бы хотел закончить разговор о «кроликах» Менгеле, – решился он.

Игла дрогнула, пропуская стежок.

— Простите, герр Фишер, я напрасно об этом заговорил, – попробовал увильнуть Гутман.

— Но вы уже заговорили.

— Я…

— Расскажите о Йоиле, – сказал Гуго непререкаемым тоном.

Он должен знать, и точка. Его мучили эти непонятные темные призраки. В конце концов, его дело – раскрывать тайны, проливать свет и рассеивать тени.

— Йоиль не кажется мне лабораторным животным.

— Йоиль – особый случай, – прошептал Гутман. – Менгеле одержим этим ребенком. Он не понимает, почему два гомозиготных близнеца оказались столь разными. Или, возьмем шире: почему один еврей так отличается от всех прочих.

— Поэтому Менгеле не ставит на нем опыты?

— На нем – нет.

Гутман вдел очередную нить и закончил игрекообразный шов на трупе. Потом ополоснул тело из шланга. По желобу побежал розовый ручеек.

— Он ставит их на его брате.

— Который подхватил тиф?

— Нет у Габриэля никакого тифа, – резко ответил Гутман, не поднимая глаз. – Он умирает от экспериментов Менгеле.

Гуго почувствовал, как руки начало покалывать. Пора сворачивать разговор. Сделать вид, что ничего не случилось. Он вел себя так с тех самых пор, как вступил в партию. Однако собственная трусость ему опостылела.