Книга Госпожа Сим – киллер, страница 92 – Джиён Кан

— Хан Пёнпхаль! Дерьма ты кусок! Я все знаю! Немедленно выходи! – заорал кто-то во дворе.

Я решил приоткрыть дверь и узнать, кто там так надрывает глотку. Мужчина, примерно моего возраста, с красным от недавней выпивки лицом, стоял и пинал кадку с засохшим цветком.

— Эй, скажи, что ты не знаешь никого по имени Хан Пёнпхаль. Нет, скажи, что он съехал, скажи, что он переехал уже, – умолял меня шепотом резервист, как из последних сил просил бы пощады борец за независимость.

Похоже, его-то и звали Хан Пёнпхаль. Что бы там ни случилось, я не мог отказать резервисту в его отчаянной просьбе. Оправив одежду и надев шлепанцы, я подошел к мужчине, взывавшему: «Хан Пёнпхаль, выходи!»

— Что-то вы перебрали! Хан Пёнпхаль уже две недели как съехал. Не орите, ступайте домой.

Мужчина окинул затуманенным взглядом мой поношенный спортивный костюм, потом поднял огромную, словно чугунная сковорода, ручищу и схватил меня за воротник. Он был на голову выше и напал так неожиданно, что я не смог с ним справиться. Я болтался в его руках, как соломенное чучело, и в итоге упал на отмостку колонки с водой посреди двора.

— Ага, так это ты Хан Пёнпхаль! Лживый студентишка! Соблазнил мою чистую и наивную сестренку. Вот я и нашел тебя, ублюдок! Я все про тебя знаю.

От мужчины разило кислым запахом макколли. Резервист не был студентом, но, несмотря на это, снял комнату в пансионе рядом с университетом. Похоже, специально, чтобы соблазнять зазевавшихся студенток.

— Постойте, я сын хозяйки пансиона. Я не имею никакого отношения к Хан Пёнпхалю. Я понятия не имею, кто это, – робко оправдывался я.

Промолчи я, и на меня, а не на Хан Пёнпхаля, которого мужчина обвинял в порочной связи со своей младшей сестрой, повесили бы всех собак. В тишине пансиона – большая часть постояльцев ушла на учебу, и только несколько студентов, у которых занятия были вечером, наслаждались дневным сном – его гневные крики походили на кидание пригоршни мелких камней. Раздраженные студенты, приоткрыв двери комнат, высунули головы и безучастно смотрели на мои попытки обороняться. Я с мольбой переводил взгляд с раскрасневшегося лица мужчины на них, но никто из жильцов не выказал и капли сочувствия. Зря я считал их своими союзниками.

— Моя сестра Окча обрила голову налысо, заперлась дома, лежит и только зовет: «Хан Пёнпхаль! Хан Пёнпхаль!» Если уж опорочил девушку, то надо же нести ответственность. Ответственность!

Дело принимало скверный оборот. Мужчина замахнулся, чтобы ударить меня ногой, пока я сидел в алюминиевом тазу, закрыв лицо обеими руками. Мама, как раз вернувшаяся с рынка, спокойно наблюдала за этой сценой из-за ворот пансиона. Впервые в жизни я видел, чтобы матушка так радовалась. Я поспешил к ней, даже не заметив, что с меня соскользнули отяжелевшие от воды штаны. Глаза матери, глядевшие на мужчину, постепенно превратились в треугольные щели.

— Это еще что такое? В повести о Чхунхян ты бы чистил зубы спермой злобного уездного правителя Пён Хакто^[6]. Ты куда пришел кулаками махать?! Глазенки открой – думаешь, этот придурок в состоянии хоть одну бабу уложить? Когда это случится, я самолично вышью его имя на полотенце и устрою пир на весь мир! Тупица, чтоб ты мочой Чхунхян всю жизнь умывался!!

Бросив на отмостку колонки перьевой лук, пророщенную сою и другую неизвестную мне зелень, мать схватила мужчину за ремень и встряхнула. Тот, видимо, опешил, получив боевое крещение потоком материнской ругани, поскольку отдал себя ей на растерзание и закончил, приземлившись в тот же алюминиевый таз, где только что сидел я.