Книга Попечительница, страница 162 – Наталья Шнейдер

Снаружи не справиться. Значит, бимануальная компрессия. Одна рука внутри, вторая снаружи, и сжать матку между ними, как губку, пока она не вспомнит, что должна сокращаться.

Спирт на правую руку — секунда, и то роскошь.

— Софья Андреевна, ребенка — горничной. — Я уже не просила, приказывала. — Сядьте на пол, милая, прямо на пол, и держите его. Крепко. Вот так.

Горничная, белая до синевы, опустилась на ковер у кровати и прижала сверток к себе.

Я ввела руку. Сжала в кулак, уперла в передний свод, под матку. Левой ладонью через живот нашла дно, обхватила и потянула вниз, к кулаку. Сдавила.

Светлана закричала. Выгнулась, пытаясь уйти от моих рук.

— Держите ее! Софья Андреевна, за плечи!

— Что вы делаете⁈ — Белозерова вцепилась в племянницу, но смотрела на меня, на мою руку, ушедшую туда, куда руке уходить не положено.

Времени на лекцию не было.

— Матка не сокращается. Пока она мягкая, из сосудов идет кровь. Я сжимаю ее сама.

А если кровотечение все же не остановится и Светлана умрет, скажут, что это я ее убила.

Я давила. Считала. Двадцать. Тридцать. Пот тек по вискам под косынку, заливал глаза.

Кровь шла. Меньше. Но шла.

Мне не хватало рук. Одна внутри, одна снаружи — а нужна была третья.

— Софья Андреевна. Отпустите плечи. Сожмите руку в кулак. Сюда. — Я мотнула головой, указывая. — Выше пупка, чуть левее, проходит аорта… самый крупный сосуд. Давите его к позвоночнику. Всем весом.

Белозерова смотрела на меня так, будто я велела ей задушить племянницу.

— Я сделаю ей больно.

— Сделаете. Давите.

Она поставила кулак, куда я показала. Навалилась. Светлана застонала, глухо, утробно: на крик сил уже не осталось.

— Сильнее.

Белозерова закусила губу и навалилась сильнее.

Снизу донесся слабый звук, будто кто-то выдохнул и не смог вдохнуть. Я скосила глаза. Горничная сидела на полу, зеленая, с закатывающимися глазами, но сверток прижимала к груди обеими руками.

— Только не падайте, — сказала я, не повышая голоса. — Слышите меня? Вы нужны малышу. Дышите.

Она судорожно втянула воздух. Моргнула. И осталась сидеть.

Внизу зазвонил колокольчик. Кого бы там ни принесло, очень не вовремя. Мысль промелькнула и исчезла. В спальню заглянула вторя горничная и взвизгнула.

— Заткнись! — рявкнула Белозерова, так что даже я едва не подпрыгнула, а младенец проснулся и закричал.

— Внизу его превосходительство губернатор, — пролепетала горничная.

— Подождет, — огрызнулась я. — Пусти его в гостиную. И дверь закрой. С той стороны.

Сколько времени прошло, я не знала. Часы стояли на каминной полке, в двух шагах, но мне было совершенно не до них.

Я давила. Белозерова давила. Лед в полотенце таял на животе Светланы, и вода стекала по бокам на простыню, смешиваясь с кровью в розовое. Младенец на руках у горничной откричался и затих.

А потом под моей левой ладонью что-то изменилось.

Не сразу. Сперва — едва заметно, будто мышца дернулась в короткой судороге. Потом еще раз. Матка начала уплотняться, собираться, неспешно, неохотно, будто вспоминая, какой должна быть. Пока наконец-то не превратилась в тугой шар.

Поток под рукой ослабел. Еще медленнее. Прекратился.

Я не позволила себе выдохнуть. Обманчивое затишье после атонии мне уже доводилось видеть: матка соберется, ты расслабишься, а через пять минут все сначала.