Книга Попечительница, страница 160 – Наталья Шнейдер

Я обвела пальцем шею. Пуповины нет. Хорошо.

— Еще немного. Теперь можно. Тужьтесь.

Плечико. Второе. И ребенок выскользнул мне в руки — весь, разом, скользкий, горячий, маленький. Такой маленький.

Тишина.

Синевато-бледный, обмякший. Ручки не сжимаются.

Магнезия? Недоношенность? Нехватка кислорода после приступа? Неважно. Сейчас неважно.

Я положила его на живот Светлане, не перерезая пуповины, и схватила полотенце. Быстро обтерла малышу лицо и рот. Растерла спину, энергично, от плеч к пояснице.

— Давай. Дыши.

Тишина.

Белозерова не дышала. Я тоже.

Я щелкнула его по пяткам. Растерла еще раз, сильнее. Если не задышит сейчас — рот в рот-нос, маленькими порциями, сколько понадобится…

Он дернулся всем телом, сморщился — и закричал. Тонко, хрипло, возмущенно. Самый прекрасный звук в мире.

Я выдохнула. Цвет кожи менялся на глазах: синева уходила, кожа розовела, ручки сжались в кулачки. Небольшой, худенький, но дышит. Сам. Я сбросила мокрое полотенце, завернула малыша в сухое, оставив свободным только лицо, и натянула край на голову.

— Мальчик, — сказала я. — Сын.

Светлана смотрела на него, будто не понимала, откуда он взялся.

— К груди, — велела я. — Прямо сейчас. Софья Андреевна, помогите ей, придержите.

— Анна Викторовна, да ведь первое молоко дурное! Его сцеживают, а младенцу пока водички с медом… — начала было Белозерова.

— Не дурное. — Препираться не было ни желания, ни сил. — Самое нужное.

Не до объяснений, что каждое движение детских губ заставляет матку сжиматься, а в молозиве больше защиты, чем в любом меду. Белозерова поджала губы, но спорить не стала, только осторожно поднесла ребенка к груди Светланы. Та смотрела на сына так, будто ей одолжили его на минуту и вот-вот заберут обратно. Медленно, словно боялась спугнуть, подняла руку. Коснулась одним пальцем мокрой темной макушки. Отдернула. Коснулась снова — и так и оставила палец там, на родничке, где под тонкой кожей толкался пульс.

— Он теплый, — прошептала она. И тут же, испуганно: — Он ведь живой? Он сначала молчал…

— Живой.

Ребенок, будто услышав, что говорят про него, наморщил лоб, ткнулся носом ей в грудь, нашел сосок и зачмокал — неумело, сбиваясь.

Светлана всхлипнула. Потом засмеялась. Потом снова всхлипнула, и слезы покатились по вискам в волосы, на подушку, а она даже не пыталась их вытереть: одна рука под сыном, другая на его голове, и ни одну из них она не согласилась бы сейчас убрать.

— Тетя, — сказала она, не отрывая от него глаз. — Тетя, посмотри, какой он маленький. Живой…

Белозерова смотрела. И молчала, и губы у нее дрожали.

А я знала: радоваться рано. Положила ладонь Светлане на живот. Матка сокращалась — хорошо. Теперь ждем, когда родится плацента. И как остановится кровь. В первую очередь кровь.

Пуповина перестала пульсировать. Я перевязала ее суровой ниткой в двух местах и перерезала между узлами. Взгляд сам собой зацепился за место, откуда она еще выходила. Разрыв. И глубже, чем хотелось бы. Не катастрофа сам по себе, однако шить придется. А шить по живому…

— Софья Андреевна, лауданум в доме есть?

— Есть, в аптечке.

— Велите найти и принести. — Пока только принести. — Светлана Сергеевна, разрыв придется зашить.

— Зашить? — переспросила Белозерова. — Но…

— Знаю, что этого не делают. Однако рана есть рана, и ей надо срастись правильно. Если наложить швы сейчас, она будет меньше кровить и быстрее заживет. Если оставить как есть, ткани могут срастись как придется. Потом будут боли, слабость, может даже начать опускаться матка.