Книга Попечительница, страница 149 – Наталья Шнейдер

Голова наконец прояснилась. Можно было ехать дальше.

Сумские жили над лавкой. Меня встретила сама Елена Николаевна, рассыпалась в заверениях о том, какая честь для них мой визит. Павел Егорович был мрачнее и неразговорчивее обычного. После пяти минут беседы он выразительно глянул на жену, и та понятливо испарилась.

— Анна Викторовна, я подготовил… — Он достал из папки лист бумаги.

«Почтительнейше прошу освободить меня от обязанностей казначея…» — прочитала я. Подняла взгляд.

— Вы горды, Павел Егорович. Я понимаю ваше желание. Однако, если вы откажетесь быть казначеем сейчас, весь город решит, будто вам есть в чем оправдываться и чего бояться.

— А если не откажусь, скажут, что губернаторша прикрывает своего человека.

— Скажут, — согласилась я.

Повисло молчание.

— Векселя продают каждый день, — произнес Сумской.

— Это знают все.

— Сегодня двое купцов прислали сообщить, что обещанное к ярмарке выполнить не смогут. По обстоятельствам.

— Благотворительность — дело добровольное, — пожала плечами я. — Однако после ярмарки мы опубликуем список всех участников. И имен тех, кто сегодня решил отказаться, в нем не будет.

— Анна Викторовна, мы же обещали…

— А я и не собираюсь где-то указывать имена тех, кто отказался. Однако, если купец торгует на благотворительной ярмарке, куда мы уже продали четыре сотни билетов, об этом узнают все, кто захочет знать. Так что список согласившихся — не какая-то тайная информация, которую мы не должны разглашать, а повод для гордости. А чтобы ни у кого не было сомнений в нашей честности, при каждом сборе деньги считаем, как и собирались, выдаем расписку и сразу складываем в опечатанный ящик с прорезью.

— В опечатанную кружку? — переспросил Сумской.

Я мысленно хлопнула себя по лбу. В детстве, когда я читала про церковную кружку, мне представлялась именно она: большая, глиняная, на манер пивных. Однако на самом деле это и был ящик с прорезью, и незачем изобретать новое слово, когда есть готовое.

— Я постараюсь договориться с предводителем дворянства, чтобы он своей подписью засвидетельствовал целостность печатей и присутствовал при подсчете выручки, — сказала я. — Ваша задача — договориться о том же с купеческим старостой.

— Купеческий староста дружен с Ширяевым.

— Тогда его участие тем более заткнет рты. Вечером воскресенья мы, конечно, деньги никуда не повезем. Снова опечатываем собранное, а утром в понедельник отправляемся в Приказ общественного призрения и там при свидетелях вносим отдельным целевым капиталом, как и собирались. Приказ, разумеется, выдает нам квитанцию, квитанция подшивается к книге Софьи Андреевны.

— И скажут, что все контролируют ваши любимчики. Приказ возглавляет губернатор, и рука руку моет.

— Не скажут, — хмыкнула я. — Потому что книги Приказа по этому капиталу все равно пойдут под ревизию Казенной палаты.

Сумской помолчал. Задумчиво кивнул.

— Так что вашу отставку я не принимаю, Павел Егорович, — сказала я. — Тем более что сегодня у нас с вами есть еще одно дело, пока еще не слишком поздно для деловых визитов.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Приказчик Ширяева. Будет ли его типография выполнять договоренности или решит отказаться — в любом случае нам нужно знать ответ, чтобы понимать, на что рассчитывать.