Книга Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй, страница 23 – Софья Ролдугина

Море появилось внезапно – развернулось полотном без конца и края, всё в белых бурунах и тревожных отсветах.

В лицо пахнуло холодом и солью.

— Как я давно здесь не был, – пробормотал Март. – С ума сойти…

Дыхание сбилось, в боку закололо, и пришлось перейти на шаг. К концу набережной он добрался, когда солнце одним краем коснулось полосы туч у горизонта. На песке, словно нечёсаная кудель, лежали водоросли, выброшенные волнами. Нос щекотало запахом йода.

Болотный кипарис в величественном алом уборе высился у самого края кладбищенской ограды – такой огромный, такой ослепительно-яркий, что захватывало дух. Часть иголок уже осыпалась, и лужи между вспученными корнями были точно подёрнуты алой пеной. И на песке, в полосе прибоя, тоже горели алые полосы – ветер относил опавшую хвою даже туда.

Март смотрел на него, словно пытался впитать взглядом, и чувствовал, как дышать становилось легче. Художественный институт с его бюстом Цезаря, обшарпанное общежитие в доме на столбах, загазованный воздух, пробки и толкотня в метро… неслучившиеся выставки в галерее у Арины, вымечтанное богатство и слава – всё это сделалось вдруг невероятно далёким.

Неважным.

А важным было то, как зябнут пальцы на ветру; как пахнет морем; как отчаянно, навзрыд пламенеет кипарис, которому суждено облететь уже ближайшей ночью.

Март присел на парапет набережной, привалившись спиной к фонарному столбу, раскрыл скетчбук и начал рисовать. Маркеры выпадали из футляра; где-то над морем с воплями носились чайки, как в последний раз, а узкая полоса чистого неба наливалась цветом, становилась пурпурной, багряной, золотой.

Прорастал на бумаге кипарис: стройная пирамидальная крона – тонкие алые штрихи, мощный ствол и вспученные корни – оттенки коричневого, серая кладбищенская ограда, хмурое небо, лёгкий птичий силуэт… Кажется, в кармане время от времени жужжал телефон; солнце успело наполовину опуститься за горизонт, и свет угас.

Погружённый в себя, Март почти этого не замечал.

Пальцы озябли, но в груди было тепло, и сердце колотилось размеренно и сильно, в такт накатывающим на берег волнам.

Вдруг раздался вибрирующий, пронзительный женский крик – не отчаянный, а словно бы гневный, как если бы кто-то пытался выплеснуть всю накопившуюся бессильную ярость вовне.

— А-а-а! Ненавижу! Чтоб вы все… А-а-а-а!

«Не моё дело, – подумал Март, замирая. Кипарис пылал на листе бумаге – незавершённый, но прекрасный. – Это не моё дело».

А потом обернулся.

ДЕНЬ НАЧАЛСЯ ЧУДЕСНО.

Иву разбудил запах панкейков. Сквозь сон померещилось даже шипение теста на сковороде, но потом ясно стало, что это просто машина на улице проехала, и шины сделали ш-ш-ш по опавшей листве на обочине. Внизу, на первом этаже, щебетали канарейки. Бурчал брат – не хотел идти в школу и просил маму написать в чат классной руководительнице.

— Скажи, что я простудился! А то буду есть лёд из морозилки! И по-настоящему заболею! – грозился он.

«Вот глупый, – думала Ива, жмурясь и перекатываясь по кровати так, чтобы завернуться в одеяло и стать как шаурма. Спать в своей постели ей нравилось; это было гораздо, гораздо лучше, чем в палате или, например, на кушетке в гостиной. – В школе друзья, там здорово! Весело!»

Часы показывали почти девять; пора было вставать.