Книга Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй, страница 21 – Софья Ролдугина

Зал тогда был маленький. А кофе готовил сам дед – в турке на песке, а бублики с корицей пекла его вдовая сестра, старушка-хохотушка с волосами как одуванчиковый пух.

Название – «Маяк» – придумала она.

И она раскрасила стены в полосатый цвет.

А звали её Мартой.

…Баб Марта умерла тоскливой, долгой зимой пятнадцать лет тому назад. Простыла, заболела пневмонией; а люди пожилые тяжелее переносят инфекции – так сказал врач. Спустя два года и дед скончался. Из памяти стёрлось как и почему… а может, Марту не рассказывали просто – кто станет на ребёнка вешать больничные горести?

«Отец тогда хотел продать дом и закрыть „Маяк“, – вспомнил вдруг он. – А на вырученные деньги купить квартиру и переехать в новый панельный дом поближе к центру, где школа хорошая… А я упросил его этого не делать, потому что переводиться не хотел. Здесь ведь были друзья».

Всё это случилось, кажется, в прошлой жизни.

А в этой Март пригубил эспрессо, покатал горечь на языке и спросил:

— Вы с дедом дружили, да?

— Вспомнил, значит? – усмехнулся старик и отсалютовал ему чашкой. – Твоё здоровье, значит. Да уж, дружили… Одно училище окончили и в один город распределились – он портной, я скорняк, два сапога пара. Только я-то плыл, куда меня несло, а он точно знал, чего хотел. А вот ты чего хочешь, э?

Март вспомнил сгоревшее общежитие, не существующий больше факультет и прерывисто выдохнул.

— Какая разница. Свой шанс я уже упустил. И ничего не добился.

— Так уж совсем ничего? – усомнился старик. – Ты хороший, рачительный хозяин. Пока твой отец заправлял делами, «Маяк» едва-едва держался на плаву. А теперь даже зимой, бывает, у кассы очередь! Я вон, случается, загляну да и мимо пойду, потому что и сесть-то негде.

— Месяц на месяц не приходится.

— Поспорь ещё со старшими, – нахмурился старик. И продолжил: – Внутри красиво, богато, всё в порядке, посуда чистая, целая. Думаешь, я не вижу, что это всё на тебе одном держится? Кто стены штукатурил и потолки красил? Скажешь, не ты? Кто столы расписал и лаком покрыл? Отец твой, что ли?

Он так это сказал, что Марта вдруг бросило в жар; пришлось пригубить кофе и отвернуться, чтобы скрыть смущение.

— Папа болел, – буркнул он, точно оправдываясь. – А зал надо было ремонтировать. И мне всё равно нечего было делать. А в ковид «Маяк» и так и так пришлось закрыть, ну и я… Может, это всё вообще не моё. В смысле, мне нравится совсем другое.

Старик осушил чашку, прикусил белым зубом лимон и глянул искоса:

— Вот я и спрашиваю: чего ты хочешь-то?

Тошнотворное разочарование в себе; обида на факультет, что он не дождался, закрылся; раздражение на Арину – где её носило года три назад, когда она была так нужна… Всё это сплелось в груди в один тугой, горький комок.

Налетел порыв ветра. Вспучил тучи, выбивая из них глухой грохочущий рокот, пока далёкий; разметал жёлтые каштановые листья, взбудоражил лиловые астры.

Стало зябко и одиноко.

Март сглотнул и ответил:

— Рисовать.

— Ну и рисуй, – просто сказал старик.

— Не могу.

— Почему не можешь-то?

— Потому что нельзя.

— Это похабщина какая-то? Эти, как их… каракули на стенах?

От неожиданности Март рассмеялся.

— Граффити? Нет! Я, ну… – Он глубоко вдохнул, и тут солнце проглянуло в рваную прореху, и там, на далёком морском берегу, внизу, за лабиринтом улиц и крыш, вспыхнуло вдруг алое, яркое. И его осенило. – Я хочу на Старую набережную. Там, где болотный кипарис, знаете? Он, наверное, уже стал красным… Вот бы его нарисовать.