Книга Ягодка для двух мажоров, страница 45 – Тома Глуб

Мама Маши привыкает к нам медленно, постепенно, с постоянными оговорками и долгими испытующими взглядами за каждым совместным ужином — она из тех людей, кому нужно время, чтобы по-настоящему довериться, и я это уважаю куда больше, чем если бы она сразу все приняла без единого вопроса. Но однажды я застаю ее у калитки — она разговаривает с моим отцом по телефону про какие-то бумаги на землю под будущий лагерь, обсуждает какие-то детали кадастрового учета с таким деловым видом, будто занималась этим всю жизнь, — и в ее голосе я улавливаю нечто подозрительно похожее на уважение к нам обоим. Значит, лед и правда тронулся, хоть и не растаял еще до конца.

Мы с Глебом делим Машу без единой серьезной ссоры — как и обещали друг другу еще в самом начале, той памятной ночью в сарае. Делим долгие вечера у костра на берегу реки, делим воскресные ленивые завтраки, когда никуда не надо спешить, делим ее заразительный смех и ее румянец на щеках, когда мы оба одновременно тянемся ее поцеловать и в итоге смешно стукаемся лбами, а она хохочет так, что не может остановиться минут пять. Иногда я ловлю себя на мысли, что если бы кто-то год назад сказал мне, будущему успешному игроку в баскетбол с большими амбициями, что я буду абсолютно счастлив делить любимую женщину с лучшим другом, а не воевать за нее насмерть до последней капли крови, — я бы решил, что этот человек окончательно рехнулся.

А оказывается — вот оно, настоящее счастье. Простое, немного странное для чужих глаз, непривычное для многих в этой консервативной деревне, но наше, только наше.

Тетя Валя из нашей общей соседки и хозяйки постепенно превращается почти в родственницу — она теперь заходит к нам чуть ли не каждый день, приносит то банку варенья, то свежий творог, а иногда просто садится на скамейку и наблюдает, как мы возимся по хозяйству, качая головой с довольной, почти материнской улыбкой.

— Ну и семейка у вас образовалась, — говорит она как-то вечером, попивая чай на нашей веранде. — Никогда бы не подумала, что доживу до такого чуда. Но, знаете, чем дольше я на вас смотрю, тем больше понимаю: правильное это чудо. Настоящее.

В конце августа наше официальное «перевоспитание» подходит к концу. Отцы, приезжавшие с тех пор еще пару раз проверить прогресс строительных работ, наконец объявляют, что формальный срок ссылки истек, и мы, если захотим, вольны возвращаться в город хоть завтра. Они увозят с собой кипу подписанных документов, деловых планов, смет на дорожное строительство и, кажется, совершенно другое представление о своих некогда непутевых, безответственных сыновьях.

Мы с Глебом остаемся.

Не потому, что обязаны, не по какому-то формальному условию, а просто потому, что без Маши, без этого двора, без этого бескрайнего неба над полем ни один из нас уже никуда всерьез уезжать не хочет. Мы, конечно, съездим ненадолго в город — уладить дела, забрать вещи, разобраться с квартирами и учебными делами Глеба, который, как оказалось, все это время продолжал числиться в университете. Ему осталось всего-то сдать дипломную и все.

Но это будут короткие визиты, не больше недели каждый, а потом мы снова вернемся сюда, где нас ждет Маша, где нас ждет стройка, где нас ждет целая новая жизнь, которую мы строим буквально с нуля.