Книга Ягодка для двух мажоров, страница 27 – Тома Глуб

Маша

Утро начинается как обычно — с маминого голоса из кухни и звона посуды.

— Маша, ты вставать думаешь? Куры не кормлены, а солнце уже вон где.

Я сажусь на кровати, тру лицо ладонями и понимаю, что за всю ночь не сомкнула глаз, наверное, и на час. В голове до сих пор — гроза, тесная летняя кухня тети Вали, чабрец и мята, губы Глеба, потом — яблоня, и его «нам всем будет хорошо», и то, как колотилось сердце, пока мы прятались от мамы в тени.

За завтраком мама режет хлеб и рассказывает про какую-то бумажку в сельсовете, а я киваю невпопад и гоняю по тарелке яичницу, которую не могу есть — кусок в горло не лезет.

— Ты бледная какая-то, — говорит мама, прищурившись, и у меня внутри все обрывается. — Не заболела?

— Нет, мам. Просто… не выспалась…

— Ну еще бы. Шляешься до ночи. — Она грозит мне ложкой, но не зло, скорее по привычке. — Иди уже, кур покорми, пока совсем не разленилась.

Я вылетаю из-за стола так, будто мне за это деньги платят, хватаю ведро с зерном и почти бегу через двор — лишь бы подальше от маминого проницательного взгляда, который, кажется, видит меня насквозь.

Кур покормить я не успеваю.

Потому что у калитки, ведущей к тети Валиному двору, меня ловят, и не успеваю я и пикнуть, как ведро с зерном оказывается в чьих-то руках, а меня саму тащат — быстро, решительно — куда-то за сарай.

— Вы что творите⁈ — шиплю я, вырываясь. — Меня же…

— Тихо, — Рома прижимает палец к губам, но глаза у него смеются. — Пять минут. Нам надо поговорить. Серьезно поговорить.

— У меня куры некормленые!

— Куры подождут, — коротко говорит Глеб, и в его голосе что-то такое, отчего я перестаю спорить.

Они ведут меня в дальний сарайчик, где хранится все сено — тому самому, за которым тети Валин огород переходит в заросли малинника, туда, где нас точно никто не увидит из дома. Утреннее солнце уже припекает, пахнет сеном, нагретой землей и ягодами.

Рома садится первым, тянет меня за руку вниз, и я плюхаюсь в сено между ними — потому что деваться, если честно, некуда, да и не особо хочется.

— Смотри, — начинает Рома, и впервые за все лето в его голосе нет привычной смешливости. — Мы вчера… ну, в общем, мы поговорили. Друг с другом. По-честному.

Я цепенею.

— В смысле — поговорили?

— В смысле, — вступает Глеб, — что я знаю про лавочку. И что было у курятника позавчера. А он знает про кухню тети Вали. Про то как мы прятались в грозу.

Щеки у меня вспыхивают так, что, кажется, ими можно прикуривать.

— Вы… вы что, шпионили друг за другом?

— Не шпионили, — усмехается Рома, хотя как-то невесело. — Просто оба слишком плохо умеем врать, когда дело касается тебя. Вчера ночью, пока ты спала, мы сидели на крыльце и выясняли, кто из нас двоих окончательный придурок.

— И выяснили, что оба, — сухо добавляет Глеб.

Я смотрю то на одного, то на другого, и внутри у меня что-то сжимается — не страх, что-то другое, теплое и пугающее одновременно.

— Мы могли передраться, — говорит Рома тише. — Могли устроить сцену, начать делить тебя, как… как имущество какое-то. Но не стали. Потому что ты — не имущество. И потому что оказалось, что злиться друг на друга у нас с ним не выходит. Выходит только злиться на себя — за то, что оба ничего не можем с собой поделать.

Глеб молчит, но смотрит на меня так внимательно, что я не выдерживаю и отвожу взгляд первой.