Книга Ягодка для двух мажоров, страница 25 – Тома Глуб

И вот опять. Этот прием. Тот же, что и у Ромы, — загнать меня в угол моими же отговорками, чтобы мне нечего было ответить.

Только Глеб делает это иначе. Не нежно. Он поднимает руку и большим пальцем стирает капли дождя с моей скулы — медленно, властно, и от этого простого касания у меня моментально подгибаются колени.

— Мама сказала, чтоб я с вами не пересекалась и чтобы вы от меня по стеночке ходили, — выдыхаю я.

— А ты у стены и стоишь, — тихо отвечает он, надвигаясь. — Вот же она, стеночка. За спиной. Я просто подойду ближе к стене…

Я и правда упираюсь лопатками в прохладную беленую стену. Отступать некуда.

Он ставит ладонь на стену рядом с моей головой. Наклоняется. И смотрит на меня так долго, так внимательно, что этот взгляд обжигает сильнее любого прикосновения.

— Скажи «нет», — говорит он вдруг серьезно. — Скажи — и я сяду обратно на лавку. Честное слово.

Гром грохочет так, что закладывает уши.

Я не говорю «нет».

И Глеб целует меня.

Совсем не как Рома. Рома целовал бережно, будто боялся спугнуть. А Глеб целует так, словно давно все для себя решил и только ждал, когда я перестану сопротивляться. Глубоко, жарко, требовательно. Его ладонь ложится мне на затылок, придерживая, вторая — на талию, и притягивает меня к себе так, что между нами не остается ни воздуха, ни здравого смысла.

Я тону.

Пальцы сами цепляются за его майку. Я отвечаю на поцелуй — жадно, отчаянно, забыв про маму, про банку, про «по стеночке», про весь мир за стеной ливня. Он тихо, довольно выдыхает мне в губы и целует еще крепче, прижимая меня к стене всем телом. Его большой палец скользит по краю моей мокрой майки, находит полоску голой кожи над поясом джинсовых шортиков — и от этого невесомого касания меня прошивает такой сладкой дрожью, что я тихо стону ему в рот.

— Вот так, — хрипло шепчет он, отрываясь на секунду. — Почему ты такая сладкая, ягодка?

— Не называй меня так, — выдыхаю я.

Что-то темное вспыхивает в его глазах.

— Нет, ты наша ягодка, крошка, — говорит он.

И целует меня снова, так, что «свое» я узнаю очень нескоро, потому что думать я больше не в состоянии.

А за окном все хлещет и хлещет теплый летний ливень, отрезая нас от целого мира.

Маша

Не знаю, сколько это длится.

Гроза, поцелуй, тесная темная кухонька, пропахшая чабрецом, — все смешивается в одно горячее, кружащее голову марево. Глеб целует меня так, будто у нас впереди вся ночь, а потом, когда я уже совсем перестаю понимать, где потолок, а где пол, вдруг отстраняется. Прижимается лбом к моему лбу. Дышит тяжело.

— Тихо, — шепчет он, хотя я и слова сказать не могу. — Дождь кончается.

И правда. Ливень за окошком редеет, стихает, из плотной стены превращаясь в ленивую капель. Где-то далеко еще ворчит гром, но уже не так резко и громко — гроза уходит за лес, унося с собой мое последнее благоразумие.

Глеб отходит, налегает плечом на дверь. Что-то снаружи с грохотом отваливается, и створка наконец поддается. В кухоньку врывается свежий, мокрый, остро пахнущий землей и грозой воздух.

За порогом — синие сумерки. Совсем стемнело, пока мы… пока шел дождь.

— Ой, — я хватаюсь за щеки. — Мама!

Я представляю себе мамино лицо — и меня продирает похлеще любого грома. Ушла с банкой сметаны на десять минут. Вернусь — а на улице ночь. «Одна нога здесь, другая там», ага.