Книга Бывшие. Мой секрет, страница 59 – Юля Шеффер

Но я все равно решаю сломать эту порочную практику и иду в ванную.

Однако мой личный критик и адвокат Потемкина в одном "лице", не унимается и там, поэтому, и стоя под горячим душем, я продолжаю эту эмоциональную, но бессмысленную пикировку.

И в итоге я проигрываю это битву.

Внутреннему голосу аргумент за аргументом удается внушить мне чувство вины перед Кириллом. Необъяснимо, но ко мне вдруг приходит осознание, как я была неправа, скрыв от него, что у него будет ребенок.

Пусть в тот день, в ту минуту это казалось правильным — единственно возможным — решением, но, если отбросить эмоции, становится ясно, что я была неправа. Очень неправа. Категорически.

Я не имела права брать на себя такую ответственность и решать за него, быть или не быть ему отцом.

И лишать моего собственного, тогда еще нерожденного ребенка, родного отца.

Решать и за нее тоже!

Тогда мне казалось, что это он решил, он сам все испортил. Но нет. Эгоисткой была я.

Наверное, впервые за все время я вижу ситуацию его глазами. И едва не складываюсь пополам от горечи, что ядом растекается в животе.

Как я могла?!

Я не должна была так поступать.

Разбитая и подавленная, выползаю из ванной и вновь падаю на кровать. Навзничь.

Тупо пялюсь в потолок.

"Поздравляю, Сумишевская. Стадии отрицания, гнева и депрессии позади. Что дальше — торг или принятие?"

Я и сама хотела бы знать, что дальше…

* * *

Утро мое начинается со звонка. Очень громкого и несвоевременного.

С трудом разлепив глаза, подношу телефон к уху.

— Доброе утро, Маргарита Александровна, — раздается в динамике женский голос с истеричными нотками. — Почему вы сказали в больнице, что Ева получила травму у нас?

— Где у вас? — не сразу понимаю я, так как голова еще окончательно не проснулась.

— В детском саду, — нетерпеливо. — Она ведь не жаловалась на боль в руке.

Только теперь я узнаю голос — наш подменный воспитатель Екатерина Дмитриевна. Или Митривна, как зовут ее дети.

— И вы, когда ее забирали…

Включаясь, перебиваю её, хоть грубить и не хочу, но не могу промолчать, когда слышу вопиющее искажение фактов:

— Как не жаловалась? Ева рассказывает, что упала на прогулке, заплакала и подошла к вам, сказала, что ручка болит. Но вы ничего не обнаружили, и она дальше побежала играть.

— В том-то и дело, что ничего не обнаружила. А я хорошо смотрела. И если бы там был перелом или ушиб, или царапина, я бы обязательно увидела. И Ева говорит, что после садика вы еще гуляли во дворе. Может, она упала там? — с надеждой.

— Нет, больше она не падала. Но я, честно говоря, не понимаю…

И воспитка долго и эмоционально втолковывает мне, какими неприятностями этот Евин перелом обернется для нее лично, для заведующей и всего сада, начиная от служебной проверки и расследования до наложения серьезных финансовых взысканий.

В общем, для них было бы лучше, если бы Ева упала в каком угодно другом месте, но мы уже заявили обратное.

Я горячо заверяю Митривну, что готова подписать любую бумагу и написать заявление, что не имею претензий ни к воспитателю, ни к садику, если это поможет. На этом мы прощаемся.

И вовремя — ко мне в комнату вбегает проснувшаяся пострадавшая.

На скорости подлетает к кровати и, упав рядом, обнимает правой рукой.

— Мама! А уже утро?

— Утро, — улыбаюсь я. — Как твоя ручка — не болит?